ЭМИГРАЦИЯ

Story posted on March 13, 2009 at 4:00 AM

Мне кажется, что история нашей семьи интересна и поучительна – она была типична для многих евреев, которые в Союзе работали в научно-исследовательских институтах, защитили диссертации, подавали документы на выезд в конце 70-х, получали отказы и т.д.
 
Немного о себе.
 
Я родился 30 августа 1941 г. в Узбекской ССР (моя мама с семьей эвакуировалась из Белоруссии). Своего отца я никогда не видел – он был призван в Армию в феврале 1941 г. и погиб в боях на подступах Москвы.
 
Я закончил школу в 1958 г., Институт – в 1963г., два года работал на химическом заводе (г. Кемерово), переехал в Москву и с ноября 1965 по апрель 1989 г. работал в Институте Органической Химии АН СССР.
 
По приезде в США (7 сентября 1989 г.) работал в г.Милуоки (шт. Висконсин), а затем в г. Шерервил (шт. Индиана). Жена – Полина, по приезде в США работала, сейчас на заслуженном отдыхе.
 
В настоящее время после 45 лет работы в химии планирую уйти на заслуженный отдых.

ЭМИГРАЦИЯ
 
Подача документов на выезд, жизнь в отказе
 
Когда я учился в школе, Институте, работал в Кемерово, я не особенно задумывался о порочности Советской системы. Мы, конечно, с юмором обсуждали заключительные слова из Программы КПСС, принятой на очередном съезде партии: “Партия торжественно провозглашает – нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!” Но только после женитьбы, и особенно , после рождения дочери Светы, я стал задумываться, что нас ждет в будущем? Мы часто этот вопрос обсуждали с женой Полей. Ни о каком втором ребенке мы не могли даже подумать (еле еле управлялись с одним). 
 
Надо сказать, что моя мама редко обсуждала с мужем “прелести” Советской власти. Полин же папа и его брат - дядя Яша (они встретили Октябрьский переворот будучи взрослыми людьми) любили Советскую власть “лютой любовью”. Папа называл Советскую систему и её руководителей не иначе, как “газлунем” и “гануйвем”, что в переводе с идиш означает “бандиты” и ”воры”. 
 
Когда Света пошла в школу (она училась в английской спецшколе), мы видели некоторых родителей, которые попали в советскую номенклатуру – как же они жили! В то же время мы с Полей не упускали ни единой возможности, чтобы подзаработать (переводы текстов, рефераты). Я еще много фотографировал.
 
В нашей лаборатории (с ноября 1965 я стал работать в технологической лаборатории Института Органической Химии АН СССР) сотрудники стали защищать кандидатские диссертации, но только те, кто имели чистый паспорт (не евреи), смогли продвинуться по работе.
 
Да, сейчас мы жили в 3-х комнатной квартире (мы обменяли двух- и одно- комнатную квартиры), а что будет с нами, когда дочка вырастет и выйдет замуж? С каждым годом жизнь становилась труднее и сложнее. Была проблема не только заработать деньги (правдами и неправдами), но была еще большая проблема, как купить (как мы говорили, достать) на эти деньги одежду, товары и т.д. И у тебя голова была забита – как подзаработать, как что-нибудь купить, и уже практически не оставалось времени на отдых, посещение концертов, выставок. Плюс ежедневная пропаганда по радио, телевидению, в газетах, как прекрасно жить в Советском Союзе, от которой уже тошнило.
 
Мы оказались в западне, из которой не видели выхода. И мы стали задумываться об отъезде. В начале семидесятых евреям стали разрешать уезжать в Израиль. Я к тому времени закончил эксперимент и должен был начинать подготавливать свою кандидатскую диссертацию. Я понимал, что сейчас самое время умотать из Союза. Полина мама же хотела поехать со всеми своими детьми. Но это было очень сложно – ведь у каждой семьи своя судьба, свои взгляды на жизнь, свои обстоятельства. Я пытался уговорить маму – Фаину Зиновьевну, что всем сразу уехать невозможно. Давайте сделаем постепенно – мы c вами уедем, обживемся, а потом к нам приедут другие. Каждый раз, когда я начинал этот разговор – у Полиной мамы поднималось давление, и все заканчивалось приступом. Наконец, мы с Полей решили прекратить эти разговоры – пусть будет, как будет – здоровье мамы прежде всего! Я начал оформлять диссертацию и в феврале 1975 защитил ее. Сразу же прекратил работы по секретной тематике и контакты с людьми, которые работали по этой тематике.
 
В октябре 1978 Полина мама после многих лет болезни и обширного инфаркта умерла. Мы стали собирать документы для подачи на выезд – у нас на это ушло больше года (вызов от родственников из Израиля – это было самое трудное, ибо вызовы по почте не приходили, цензура их не пропускала), и в феврале 1980 подали документы.
 
Я понимал, что если уеду, то никогда больше не увижу маму, но в Союзе уже больше жить было невозможно – не было будущего ни для меня, ни для жены Полины, ни для нашей дочери Светы. К сожалению, мой младший брат Боря со своей семьей тогда ещё не созрели для выезда, а Борин отец (мама вторично вышла замуж) не хотел оставлять своего сына.
 
Я наивно полагал, что 5-ти лет после официального прекращения работ по секретной тематике будет достаточно. Тем более, у меня работа была под грифом “секретно”. К этому времени в открытой печати (советской и иностранной) были опубликованы обзоры, книги и многочисленные статьи, в которых описывались свойства и реакции соединений, с которыми я работал. Фактически у меня не было ничего секретного. Но в это время Советское правительство ввело войска в Афганистан. Весь мир стал протестовать и осуждать этот акт оккупации суверенного государства (это уже был не 1939 год). Реакция Советского Правительства – прекратить выезд евреев из Союза. Евреи в Союзе были предметом торговли – мир дает Союзу какие-то льготы, Советское правительство выпускает евреев. Вы осуждаете нас - мы прекращаем выезд евреев.
 
Изменилась также тактика Советских органов. Если в начале 70-ых годов, когда ты подавал документы на выезд, тебя увольняли с работы (но в течение 3-4 месяцев основное количество подающих получало разрешение). Теперь большинство подающих документы на выезд получали отказы, поэтому перестали увольнять с работы. Если ты работаешь, ты становишься пассивным отказником.
 
Осенью 1981 нас вызвали в ОВИР (организация, ведающая оформлением документов на выезд) и сказали, что нам дали отказ; через полгода мы еще раз подали документы, но опять получили (второй раз) отказ. Итак, началась наша отказная жизнь.
 
На работе (в лаборатории) ко мне отнеслись с пониманием. Я трудился, как и прежде, никаких антисоветских выпадов не делал. У меня были некоторые недоразумения с руководителем группы, но затем все улеглось. Отношение остальных сотрудников ко мне было нормальным (Валерий хочет уехать – это его личное дело). В это время мы начали работать по новой тематике, и я стал тщательнее вести свою документацию, чтобы исключить любое недоразумение. Другое дело - лаборатория, с которой была связана моя диссертационная работа. Заведующий лабораторией А.А.Файнзильберг сильно перепугался. Он всем старался показать, какая важная у них в лаборатории тематика. Несмотря на беседу с ним, Файнзильберг дал заключение, что моя работа еще актуальна. И большинство сотрудников этой лаборатории избегали контакта со мной (да и я тоже не очень стремился к контакту с ними во избежание последствий).                 
 
Полине на работе было не очень сладко. Она продолжала работать, но ситуация была намного сложнее. Если у нас в Институте практически не увольняли, то Полина работала в отделе информации Министерства, где большинство работ было надуманными и в любой момент могли закрыть тематику и начинать сокращение. Через 4 года Поляпопала под такое сокращение. К счастью, ей удалось устроиться в другую организацию.
 
Когда мы подавали документы в первый раз, Света еще училась в школе. Она не стала вступать в ряды ВЛКСМ (комсомола) и после окончания школы у нее возникли сложности. Поступать в Институт, где нужно было сдавать устные экзамены, Свете было нельзя – ей сразу же поставили бы плохую оценку (вычислить ее было очень просто). Мы стали выбирать, куда же поступать, ведь мы не знали еще сколько лет мы будем в отказе. После длительных дискуссий мы остановились на Московском Институте Стали и Сплавов – это был достаточно престижный Институт, он давал хорошие знания. И главное, все вступительные экзамены (математика, физика, химия, литература) были письменные, причем первые три экзамена оценивались компьютером. Экзамены в Институт Света сдала успешно и была зачислена на Физико – Химический Факультет.
 
После получения отказа во второй раз мы не пытались больше подавать. Это было время, когда в Союзе умер Брежнев, его заменил Андропов. После его смерти был Черненко (еще один умирающий Генсек) и, наконец, пришел к власти Горбачев – молодой, энергичный партаппаратчик. Чувствовалось, что это не временщик, и Запад стал постепенно налаживать с ним контакты (эти контакты также нужны были и Горбачеву). Стали рассматривать документы в ОВИРе, и наметилось некоторое оживление – наши знакомые стали получать разрешения на выезд. В 1987 мы еще раз подали документы, но в 1988 опять получили отказ.
 
В это время за нас стал бороться проживающий в США Полин средний брат Саша и его жена (они эмигрировали в США в 1977). Они писали письма Президенту США Р.Рейгану, сенаторам и конгрессменам с просьбой помочь нам эмигрировать. Кроме того, они связались в США с группой “озабоченных ученых”. В этой группе было много известных ученых, которые имели контакты с советскими учеными. Один из них связался с академиком О.М.Нефедовым (работал в ИОХе), и О.М. Нефедов обещал помочь. Меня вызвали в Президиум АН СССР на совещание, где рассматривали мое заявление. Интересно отметить, что меня вызвали в тот же день (июль 1988), когда в Москву прилетал Президент США Р.Рейган (по-видимому, решили избежать моих публичных выступлений – КГБ опасалось выступлений отказников и решило всякими методами исключить эту возможность). На совещании меня внимательно выслушали и сказали, что разберутся и сообщат о решении. Через неделю меня вызвал зам. директора ИОХа по режиму и сказал, что я могу подавать документы: “Когда нас запросят, мы дадим ответ, что у Института нет никаких претензий к Голубу по секретности”.
 
Мы в очередной раз подали документы – но опять (в четвертый раз) получили отказ. Я был в отчаянии (как выяснилось, ОВИР дал нам отказ без запроса АН СССР). На мое счастье в ОВИРе сидела группа (из отказников), которая помогала многим советами (эти ребята меня хорошо знали – те же отказники). Они посоветовали обратиться в нотариальную контору, которая официально запросит Институт дать ответ насчет моей секретности. Что я и сделал. Меня вызвал директор Института, чл.- корреспондент АН СССР В.А.Тартаковский (это был первый директор, которого не назначили, а выбрали тайным голосованием). В.А. Тартаковский после короткой беседы решил дать дать ответ – Институт никаких претензий к В.Б.Голубу по секретности не имеет! 
 
Получив эту бумагу, нам стало легче бороться. Полина записалась на прием к начальнику Московского ОВИРа, передала наше заявление с просьбой пересмотреть наше дело и приложила к нему заключение Института. 
 
В это же время в Советский Союз с визитом собрался конгрессмен от штата Висконсин (где жил Полин брат) Лес Аспен (он был председателем комиссии конгресса США по вооружению) на встречу с Министром Обороны СССР Язовым. Подготавливаясь к визиту, он запросил еврейскую федерацию г. Милуоки (мы ее звали Джуйка) – не может ли он помочь кому-нибудь из отказников в Союзе. Ему дали наши координаты. Мы стали готовиться к приезду Лес Аспена (он хотел с нами встретиться). Я созвонился с Посольством США в СССР, и мы встретились в Посольстве со вторым секретарем Майклом Клечески. И вот через некоторое время Майкл приехал к нам домой вместе с Лес Аспеном и его помощниками. Вы можете представить, сколько черных Волг с антеннами стояло около дома, где мы проживали. Все вокруг нашего дома было убрано, и в подъезде была идеальная чистота (информация в КГБ налажена хорошо). Конечно, мы хорошо подготовились к приему американских гостей – гостям наш ланч очень понравился. После небольшой дискуссии мы передали Лес Аспенукопию заключения Института. Затем мы все вместе сфотографировались. Лес Аспен пообещал при встрече с Министром Обороны СССР передать наши бумаги и попросить, чтобы наш вопрос решили положительно.
 
Наши документы пошли в работу. Ранее мы с Полей стали активно посещать собрания отказников. Поля приняла участие в голодовке, в которой участвовали многие женщины - отказники (не только Москвы). Эта голодовка происходила 8 марта 1989 (в Международный женский день) на квартире одной из участниц. Об этой голодовке было известно за границей, и в этот день наши “голодающие женщины” получили широкую поддержку от зарубежных женских общественных организаций (они им звонили). Голодовка освещалась в зарубежных средствах информации.
 
И наконец, 31 марта утром я получил открытку из ОВИРа, что должен к ним явиться. Сотрудник ОВИРа меня обрадовал – нам, наконец, дали разрешение! Мы позвонили Саше в США, Майклу Клеческому и др., поблагодарили за помощь и поддержку и начали обдумывать, как нам собраться и уехать. Нам обещали выдать визы в начале мая. Мы быстро оформили все необходимые документы – а их требовалось немало – уволиться с работы, сняться с военного учета, оплатить ремонт квартиры, заплатить по 800 руб. с человека за лишение Советского гражданства (мы платили по статье – озеленение города Москвы).
 
В апреле нам позвонил Майкл Клечески и пригласил нашу семью на празднование Пейсаха, оно проходило в доме Посла США в СССР. На этот праздник был приглашен из США рэбэ. Среди приглашенных было много знакомых нам отказников. Мы впервые увидели мацу, выпеченную в Израиле, кошерное вино и многие кошерные продукты. У себя дома мы отмечали еврейские праздники (особенно, когда были живы Полины родители), но это было так необычно и нам запомнилось на всю жизнь.
 
На майские праздники мы всей семьей поехали в Бобруйск попрощаться с Борей и его семейством, посетить кладбище, где похоронена мама (она умерла в 1987).
 
Отъезд из Союза, Вена, Италия
 
Итак, у нас началась предотъездная жизнь. Надо было купить билеты (мы решили ехать до Вены на поезде), подготовить и отправить багаж, собрать чемоданы. В это время меняли на доллары по 100 руб. на человека. В Италии (после Вены) нам предстояло жить, по крайней мере, 2 месяца. Выдаваемого пособия едва хватило бы на оплату комнаты, где мы бы проживали. Поэтому мы закупали мясные консервы, колбасу и некоторые товары (в основном, сувениры), которые можно было продать, и на эти деньги купить продукты. В очереди за ж/д билетами мы познакомились с очень хорошими ребятами из Гомеля. Мы помогали друг другу в покупке билетов, а потом жили рядом в Вене и в Италии (Ладисполи). В июне мы поехали со Светой в Брест и сдали на таможне багаж.
 
Начались проводы – для родных, знакомых и друзей, для сотрудников лаборатории (почти вся лаборатория во главе с заведующим пришла ко мне на проводы). И вот, наконец, в ночь на 1 июля 1989 мы поехали на Белорусский вокзал – к поезду Москва – Прага был прицеплен вагон Москва – Вена. Провожать нас пришло человек 30. В Бресте на таможне наши чемоданы проверили без приключений; мы обратно сели в поезд и в воскресенье прибыли в Вену. Нас встретили представители еврейской организации, погрузили наши чемоданы и отвезли в гостинницу. В Вене мы отметились в Сохнуте, что хотим ехать в США, и стали ждать разрешения на отъезд в Италию.
 
13 июля днем нас посадили в купе пассажирского поезда, и утром мы приехали в Рим. После выгрузки наших чемоданов из вагонов, погрузки их в грузовой автомобиль и выгрузки из машины нам предстояло отнести эти чемоданы в отель. Расстояние было 300-400 метров, но чемоданы-то были тяжелые. Мы не знали и взяли с собой 5-6 огромных чемоданов, которые было очень тяжело поднимать. Вскоре мы сняли комнату в Ладисполи - нам предстояло жить в этом небольшом городке на берегу Средиземного моря, пока не получим разрешение на въезд в США. В Ладисполи мы встретились с маминым братом Левой, его дочкой Леной с семьей – они ожидали разрешения на въезд в Австралию. К сожалению, дядя Лева скончался от инфаркта на следующий день после прилета в Мельбурн (1 августа 1989 г.). Мы оформили все документы в Сохнуте и стали ожидать собеседования в Консулате США. В Консулате определяли:
 
1.      Разрешить въезд а США или нет;
2.      Статус – refugee (рефюджи) или parole (пароль). В зависимости от статуса семья получала различные льготы при въезде в США. Разумеется, наиболее благоприятный исход был – получение статуса рефюджи.

Когда мы получили разрешение на выезд из Союза, я встретился с Майклом Клически и попросил его написать письмо в Консулат США в Риме, где бы он описал нашу эпопею с отказами и помощью со стороны Лес Аспена (когда официальное лицо - второй секретарь Посольства США в СССР, описывает нашу историю – это вызывает больше доверия). Майкл сказал, что у него в Консулате есть друг детства (они вместе учились в школе), он написал такое письмо и дал мне копию. По приезде в Ладисполь перед встречей с ведущей нам удалось встретиться в Консулате с другом Майкла и передать ему письмо. Он его прочитал, что-то написал и сказал, чтобы мы передали его нашей ведущей при встрече. Оказалось, что друг Майкла был главный в Консулате, кто отвечал за оформление разрешений на въезд в США. На нашем письме он написал- “refugee OK!” и расписался. Это означало для нас зеленую дорогу!
 
Обстановка среди иммигрантов в это лето была очень не простая. Италия проводила на следующий год чемпионат мира по футболу и хотела прекратить поток иммигрантов из Союза через их страну. Дополнительно необходимо было охранять евреев от террористов из арабских стран (вспомните Мюнхен во время летней олимпиады). В США решили провести закон о прямой эмиграции евреев из Союза в США, минуя всякие промежуточные пункты. В Конгрессе готовился закон, по которому 40,000 евреев из Союза (прямые родственники) могли ежегодно иммигрировать в США. Но провести такой закон в Конгрессе было нелегко. И “умные евреи” придумали. Они дали команду соответствующим органам временно резко сократить количество разрешений в Римском Консулате. Семьи стали получать отказы. За короткий срок (июль-август) только в Ладисполи скопилось больше 10 тысяч иммигрантов. А иммигранты еще жили в Риме и его окрестностях. При этом следует отметить снижение пособия, неясность твоего положения – и около Консулата в Риме начались митинги протеста, голодовки – все это широко освещалось средствами массовой информации. Под эти прессом Конгресс принял ожидаемый закон. И впоследствии, кто хотел эмигрировать из Союза, оформлял документы в Посольстве США в Москве; эти документы проверяли, затем интервью в Посольстве, и тут же принимается решение – какой статус. После этого те, кому разрешали – оформляли документы (увольнялись с работы, получали визы, сдавали квартиры), покупали прямые билеты до США.
 
Но в то время в Ладисполи обстановка была очень нервозная. Представьте огромное количество озабоченных евреев в маленьком курортном городке – каждый день были разного толка слухи, которые накаляли обстановку. В нашей семье все было спокойно, ибо мы знали, что получим разрешение. Вопрос был только – когда? Лес Аспен хотел нас встретить по прилету в Милуоки (ему нужно было показать семью, которой он помог вырваться из Союза). А он отдыхал и мог нас встретить не раньше 7 сентября. 
 
                            
                                                      Приезд в США 
 
7 сентября в 3 часа утра мы с чемоданами пришли к автобусу, который нас доставил в аэропорт г.Рима. Мы сели в самолет и через 9 часов приземлились в Нью-Йорке. После оформления въездных документов (это заняло 2-3 часа) нас перевезли в другой аэропорт, и мы пересели в самолет Нью-Йорк – Милуоки. И, наконец, после длительного многочасового перелета мы – усталые, невыспавшиеся (сборы, разница во времени 7 часов) попадаем в объятия Саши, Лес Аспена и др. И нас сразу же ведут на пресс-конференцию. Все выступают, пришлось говорить и мне (у меня была написана речь на английском), и я закончил словами “good bless America” вместо “God bless America”– но тогда для меня это звучало одинаково. Наконец, мы сели в машины и поехали к Саше домой. Там был накрыт стол, а мы умираем – хотим спать. В утренней Милуокской газете был репортаж со снимками о нашем приезде, в последних известиях по местному каналу также передавали репортаж о нашем приезде (приезд семьи отказников, которой помог конгрессмен штата Висконсин Лес Аспен, был значительным событием).
 
                                       Иммиграция
 
И начались наши будни. Джуйка подыскала для нас волонтеров из местных евреев – это оказались очень милые люди – Милдред и Нэйт Оксман. Они уже были в преклонном возрасте и по поведению напоминали нам наших родителей (они знали идиш). Милдред и Нэйт познакомили нас со своими родственниками Бэлл и Джо Питерман. Общаться с нашими волонтерами было приятно – они нас привели в синагогу (нам было очень интересно, но как, к сожалению, мы были далеки от религии). Милдред и Нэйтбыли давно на пенсии (вскоре мы праздновали 80-тилетие Нэйта) и практически помочь нам в поиске работы не могли. Правда, Джо Питерман работал вице-президентом в одной скрэб-металл компании, и он вскоре помог устроиться Свете в этой компании лаборантом.
 
Мы стали посещать в местном колледже курсы английского языка и занялись поиском квартиры. Мы с помощью Саши подобрали 2-bedroom квартиру в новом только что построенном доме. Мы ничего не понимали еще в новой жизни, контакта с другими иммигрантами у нас еще не было. Как позднее выяснилось, мы сняли очень дорогую квартиру. Обычно иммигранты первое время снимают квартиры не такие комфортабельные, но намного дешевле, тем самым сберегают деньги. Саша полагал, что я сразу же устроюсь на работу и мне дадут большую зарплату. Конечно, Саша нам очень много помог (не только вызволил нас из Союза, но и по приезде, в силу своих возможностей). Но, к сожалению, возможностей у него было не много.
 
Через несколькомесяцев поисков, нескольких неудачных интервью (меня не взяли на работу) я понял, что без помощи мне не обойтись. Я прочитал в местной газете, что через несколько недель в компании Вrady (Брэди) будет день открытых дверей. Я уже к этому времени четко осознал, что еще не готов конкурировать с американцами на интервью, и у меня без чьей-либо помощи практически нет шансов быть принятым на Бреди. Я срочно приехал в Джуйку. В это время в Джуйке работала волонтером женщина с обширными знакомствами и связями. Я ей рассказал мою историю, показал заметку о дне открытых дверей и попросил помочь. Через несколько дней она мне позвонила и назначила встречу. Когда я приехал, то встретился с интеллигентным американцем, который стал меня подробно расспрашивать о моей профессии, чем я занимался, что я знаю. Он мне оставил свою визитную карточку – на ней было написано: Herbert Weiss - consultant.
 
Через неделю мне позвонили из Брэди и назначили время для интервью. Я тут же позвонил Герберту – он очень обрадовался и сказал мне, что он поедет со мной на интервью. По дороге Герберт вкратце рассказал о компании (я уже кое-что знал после просмотра информации в библиотеке); подсказал, как себя надо вести, как объяснить, что уже 6 месяцев не работаю и, вообще, дал мне много полезных советов. Герберт сообщил мне, что написал письмо президенту Брэди (он его хорошо знал) и дал информацию обо мне. Герберт также сказал, что представит меня вице-президенту (он будет беседовать со мной), но на интервью присутствовать не будет. Мое первое интервью продолжалось 1.5 часа. Герберт дождался меня, он был очень рад и сказал мне – если вице-президент потратил столько времени, у тебя очень большой шанс устроиться в эту компанию. Герберт также попросил меня в будущем информировать его.
 
Я к тому времени успел съездить в Бостон на съезд Американского Химического общества. На съезде работала секция по найму на работу – и я постарался использовать эту возможность для поиска работы. Поездку в Бостон мне финансировал комитет “озабоченных ученых” (который помогал мне эмигрировать из Союза).
 
Через три недели меня вызвали на второе интервью в Брэди, а через две недели меня зачислили на временную работу лаборантом. У Брэди был расчет – если я окажусь достаточно квалифицированным для них, они примут меня на постоянную работу, если нет – не надо будет увольнять – просто не продлят контракт. Я был так счастлив, что, наконец, пойду работать (и в лаборатории, а не на какие-то подсобные работы), что сразу же согласился на первую предложенную зарплату (позднее я узнал, что лаборанты на Брэди получали значительно больше). Я тут же позвонил Герберту и поделился радостной вестью – он меня поздравил и был за меня очень рад. Позднее он мне сказал, что был уверен в моих знаниях, но боялся, что я не смогу их продемонстрировать на интервью – слабый разговорный английский, другая область, где я никогда не работал и т.д.
 
Здесь мне хочется остановиться и рассказать о Герберте Вейсе – этом замечательном человеке. Герберт Вейс работал консультантом – у него был огромный опыт конструирования, обслуживания машин для многих компаний (в том числе и Брэди). Он регулярно писал статьи в прикладной технический журнал, организовывал и проводил занятия, где делился своим опытом, написал несколько книг. У него были обширные связи в деловых кругах. Герберт очень много помогал вновь прибывшим иммигрантам. Под стать ему была его супруга Шейла – она также, как и Герберт, была открыта к людям и готова была прийти на помощь. Мы часто встречались с ними – в синагоге, у нас дома. Мы видели Гербертаза неделю до смерти (у него был рак горла) – пригласили его с супругой к себе в гости. Он сказал, что должен пройти обследование - а после этого созвонимся. К сожалению, Герберт вскоре умер. Я часто вспоминаю Герберта, помню его доброту и помощь мне, как в начале моего трудоустройства, так и впоследствии (я часто с ним советовался). И в своей дальнейшей жизни я стал активно помогать вновь прибывшим в Милуоки химикам (ведь очень важно с самого начала правильно, грамотно написать резюме, подготовиться к интервью и постараться выбрать правильный путь).
 
Мне хотелось отметить общую доброжелательность американских евреев старшего поколения (они нам годились в родители). Они были привезены своими родителями в начале 20-го века из местечек России или Польши очень молодыми и прошли сложный путь иммиграции, выбора своего пути в жизни. Они понимали наше положение и старались, как могли, нам помочь. К сожалению, многие уже были не у дел (ушли на пенсию). А их дети – это уже было другое поколение с другим менталитетом.
 
Хотелось бы немного остановиться на Советской системе обучения иностранному языку в школах и Институтах. Иностранный язык преподавали в школе два раза в неделю начиная с 5-го класса, причем делался упор на грамматику и перевод текста. Ни о каком разговорном языке речи и не шло. В Институте было то же самое – мы переводили научно-технические тексты. Когда я сдавал кандидатский экзамен – основной упор был тоже на скорость перевода технического текста на русский язык. И затем была небольшая статья из английской газеты, которую ты должен был пересказать.
 
На работе в ИОХе я много читал иностранной технической литературы (в основном по химии), делал рефераты. У нас в библиотеке были все технические журналы из различных стран. Но разговорный английский у меня, а тем более у Поли, был очень плохой – на работе практически не было разговорной практики. Правда, перед отъездом мы немного занимались на специальных курсах разговорного языка.
 
Света же училась в английской спец. школе. У них со второго года обучения весь класс был разделен на три группы, и с каждой группой работал учитель 6 раз в неделю. И так по 10-ый класс. Поэтому неудивительно, что я с Полей могли читать газеты, книги, но к приезду наш разговорный язык был на очень низком уровне. У Светы было все намного лучше. Правда, следует отметить, что мы в Союзе учили British English, а когда приехали, оказалось, что в США – американский вариант английского, что вызывало дополнительные сложности. Мы ходили на курсы английского и постепенно “брали” American English.
 
Когда мы приехали в США, выяснилось, что Поле устроиться по специальности (библиография, учитель немецкого языка) будет очень нелегко. Работа в библиотеке – это служба в государственном учреждении и брали в основном граждан США. У Поли было два выбора – пойти работать на какую- нибудь мало оплачиваемую работу или пойти учиться на определенные курсы и получить хорошую специальность. Мы стали интересоваться, куда можно пойти учиться. Ни Саша, ни его друзья ничего об этом не знали (они говорили, что в таком возрасте ни о какой учебе не надо думать , а следует идти работать на любую предложенную работу). Джуйка помогла Поле устроиться на временную работу в кафе при местном Университете, а впоследствии Поля стала работать клерком во Fleet Mortgage Co. Платили немного, но были сверхурочные. Это была тяжелая работа. В США, если ты работаешь на мало квалифицированной работе, от тебя требуют очень большую отдачу. В отделе вместе с Полей работали сотрудники, принятые по социальной программе штата. Они работали кое-как, поэтому на остальных сотрудников отдела ложилась дополнительная нагрузка. Поля очень уставала, но она понимала, что ее заработок идет в общую копилку, и терпела. 
 
Мы приехали в США имея 400 дол. в кармане. А нам следовало выплатить 1,500 дол. за авиабилеты из Италии в США и 3,600 дол. Джуйке (с сентября ввели беспроцентный лон по 1,200 дол. с человека, его следовало оплатить в течение 3-х лет). Света с ноября пошла работать в Sears, а с января 1990 - в Miller Compressing Co. Мы подрабатывали уборкой в доме, где жили. По приезде нам дали неплохую мебель для нашей квартиры. Зажиточные евреи, когда меняли мебель, отдавали свою старую (часто в очень хорошем состоянии) Джуйке. В мае я стал работать на Брэди. Постепенно жизнь стала налаживаться.
 
Саша дал нам свою старую машину. Пока мы не устроились на работу, мы на ней ездили, но за ней требовался уход и постоянный ремонт. Так как в Союзе мы не водили машину, то узнавали о неисправности, когда уже требовался значительный ремонт. Постепенно мы накопили немного денег и купили новую Toyota Corolla Свете и мне. Наш расчет был прост – с новой машиной (тем более японской) 3-5 лет не будет никаких проблем.
 
Через три года общими усилиями мы скопили немного денег на первый взнос для покупки дома и стали смотреть дома. Нам понравился дом в Fox Point (пригород Милуоки), и в сентябре 1992 мы его купили. Это был одноэтажный дом с тремя спальнями, большой гостиной, dinning area, family room, бейсмантом и гаражем на 2 машины. Вокруг дома было .5 акра земли. Дом был не новый – построен в 1958. В течение всего периода жизни в этом доме мы постоянно что-то изменяли – remodeling. Вокруг дома было много цветов, и мы еще завели небольшой огородик, где выращивали помидоры, огурцы и зелень. Летом каждые две недели приходилось косить траву, а зимой чистить снег. Но мы были довольны – ибо после работы ты мог отдохнуть. Никто тебе не стучал ни сверху, ни снизу (как в квартире в большом доме).
 
К моменту приезда в США Света закончила в Союзе Институт. Но устроиться на хорошую работу с Советским дипломом было очень трудно (вспомним, как меня с кандидатской степенью, что приравнивалась в США РhD, взяли на временную работу только лаборантом). Но для продолжения учебы в Институте США требовалось для иностранных студентов сдать Toеfl (это тест, подтверждающий определенный уровень знаний иностранным студентом английского языка). Для учебы на Master Degree дополнительно следовало сдать еще один тест. Пока Света готовилась сдавать и сдавала эти экзамены, она поступила на работу лаборантом.
 
Вскоре профессор из Marquette University позвонил Свете и сказал, что у него есть вакансия – работать “teaching assistance”, а Институт погасит ее плату за обучение. После долгого обсуждения мы решили, что Свете следует получить Master Degree в той области, в которой она училась в России. Света пошла учиться и через несколько лет получила Master Degree in Material Science – у нее теперь был Американский диплом.                  
 
                                     
Работа на Брэди
 
Меня взяли на работу лаборантом в группу технического обслуживания отделения, где производили исходную продукцию для других подразделений компании. Это была совершенно новая область для меня. На первых порах мне пришлось уяснить новые технические термины на английском (в технических словарях, привезенных из Союза, этих терминов не было). Затем мне пришлось понять и освоить технику тестирования выпускаемой продукции.

В нашей группе уже работали химик и лаборантка. Руководителем группы был Ан Шан Лин – выходец из Тайваня, который сравнительно недавно в США получил РhD в химии. Это был молодой, очень толковый химик, способный работать 24 часа в сутки. Химиком работал сотрудник с большим практическим стажем. Лаборантка – Энджи Главас (её родители в 1945 эмигрировали из Югославии). На первых порах Ан Шан каждое утро давал мне задание. Для меня это было очень неудобно: во первых, мне нужно было понять китайский вариант английского; во вторых, мне требовалось время, чтобы уяснить, что мне нужно делать; в третьих, время на подготовку - поэтому много времени уходило впустую. Я попросил Ан Шана давать мне задание в конце рабочего дня – у меня было время (дома) все обдумать, спланировать, а с утра я сразу начинал трудиться – это было значительно эффективнее. Постепенно я стал знакомиться с химиками из других групп. 
 
Через некоторое время, когда Ан Шан убедился, что я могу самостоятельно работать, он предложил мне интересную работу. В производстве одного продукта были проблемы – не могли достичь стабильности качества. Ан Шан дал мне американский патент, где предлагалось решение этой проблемы и предложил мне программу, как провести исследование. После ознакомления с его планом я заметил, что все можно намного упростить, если все спланировать с использованием оптимизации процесса. Ан Шан очень удивился, что я знаю об этом (я проводил много таких оптимизаций, работая в ИОХе). После краткого обсуждения (у Ан Шана была программа на компьютере для такой оптимизации) первоначальный план был коренным образом изменен.
 
Не знаю, в чем дело, но при общении со многими американцами я понял, что они очень мало знают о России, ее людях, о Москве, о научном потенциале в России. Ан Шан знал, что я кандидат наук (это соотвествует РhD градации в США), но он не представлял уровень моей подготовки. Убедившись, что я что-то знаю и что-то умею, он не стал опекать меня и даже “зауважал”. Мы быстро провели опыты, нашли оптимальные условия. В процессе работы я заметил, что в патенте указано ошибочное направление, я только не знал, как это можно проверить. Вместе с Ан Шаном (он великолепно знал приборы, на которых проводились физико-химические исследования) мы проверили мое предположение, и оно подтвердилось. Короче, в течение 3-4-х месяцев мы не только решили проблему стабильности качества этого продукта, но вышли на новый продукт с улучшенными характеристиками. Мы подготовили отчет об этой работе, и Ан Шан доложил ее на коллоквиуме. Работа была принята с интересом, ко мне стали относиться намного лучше, иногда спрашивали совета.

Через 4 месяца меня перевели на постоянную работу в должности инженера-химика и дали лаборанта – Энджи. И началась моя работа по решению насущных проблем, возникающих на производстве. Мы обычно работали вместе с процесс инженерами. Мне нравилось работать с Тимом Кремером, но особое удовлетворение (да, можно так сказать, удовлетворение, удовольствие от работы) я получал, работая с Билом Хемманом. На моей памяти (а я уже проработал 45 лет в химии) это был самый грамотный процесс инженер. Ко всему следует добавить исключительную порядочность Била. Бил понимал, что оформление бумажек на английском для меня большая трата времени, и он взял это на себя. Наш тандем (team) работал очень эффективно. Мы с ним предварительно обсуждали новую работу, намечали план и начинали работать. Обычно это была работа на машине с аппаратчиками. Мы фиксировали все основные моменты, а после окончания опыта (процесса) опять обсуждали результаты и намечали новый план. Бил обычно подготавливал отчет, где подробно все описывал. В результате наших работ выход многих продуктов был значительно увеличен, качество стабилизи