ГОЛОС КРОВИ

Story posted on April 10, 2009 at 3:19 PM

В октябре 1941года эшелон с эвакуированными с Украины остановился около мордовской деревни Баево. Меня с мамой и еще несколько семей высадили и распределили по избам. Хозяйка отправила нас в баню, а затем накормила. У мамы с ней сложились хорошие отношения. Когда через несколько месяцев мама сказала, что мы перебираемся в Чебоксары, она очень расстроилась.  Перед нашим отъездом выяснилась причина расстройства. Хозяйка сказала, что мы хорошие люди, а  скоро должны прийти эшелоны с ужасными евреями.  Так, я впервые узнал о существовании евреев. Надо сказать, что в этой деревушке никогда не было евреев, но уже было известно об их ужасных качествах. По понятиям жителей деревни мама не вписывалась в образ ужасных евреев: довольно статная блондинка, чисто говорящая по-русски, деликатная и тихая не  ассоциировалась с евреями. В Чебоксарах нас поселили в бараке, выделив крохотную комнатушку, отгороженную от других стенкой из фанеры. Знакомство со двором началось на следующий день. Только я вышел, как рядом оказались двое мальчишек на пару лет старше меня, и дальше последовало: «Скажи кукуруза». Не понимая в чем дело, я почувствовал какой-то подвох ипослал их подальше, используя деревенскую лексику. Только потом я узнал, что нигде картавое «р» не звучит так раскатисто, как в слове кукуруза, а это точный, по мнению многих, признак еврея. Букву «р» я выговаривал, светлые волосы и использование известного им жаргона, видимо, оказались в их глазах признаком своего. Впрочем, я и сам считал себя  «своим»,  потому что в доме вопрос о национальности не обсуждался и я узнал, что мы  евреи только через пару лет. Дворовые испытания на этом не закончились. На следующий день та же пара потребовала у меня деньги, угрожая избиением. Денег не было, но экзекуцию перенесли на следующий день с предупреждением, если я не возьму денег у матери, будет плохо. Деньги у мамы я не просил, а если попросил бы, едва ли получил. Уже с утра через половинку окна, приходящегося на нашу коморку, я увидал этих ребят, но их было уже трое. Деваться было некуда – все удобства во дворе. Страх овладел мною и каждый шаг к выходу давался с большим трудом. Пересиливая его, я доплелся до двери, увидал довольно толстую палку и захватил ее с собой. Мой выход породил шквал оскорбительных  глумливых выпадов и,я думаю, не будь их, едва ли я пустил бы вход свое оружие, но они породили во мне такую ярость, что она превалировала перед страхом. Крича что-то несуразное, размахивая палкой, я бросился на обидчиков, которые к моему большому удивлению обратились в бегство, что породило во мне еще большую ярость. Я гонялся за ними по всему двору и бил до тех пор, пока они, плача, не удрали в соседский овраг. Больше меня не трогали и я стал своим и летом мы не раз сообща устраивали налеты на соседские огороды. Следующий урок «интернационального» советского воспитания я получил зимой 1944 года в украинском городе Сумы, куда мы вернулись после эвакуации. В 3-й класс новой школы я пришел в феврале. Первый день прошел спокойно, не считая диктанта на украинском языке, который, возможно, стал прелюдией к последующим событиям. На следующий день, как и полагалось, я не только получил заслуженную единицу, но мой диктант стал предметом всеобщего разбирательства. На большой перемене несколько ребят бросили клич – бить кацапа. Я не знал, кто такие кацапы, но догадался, что это относится ко мне, и успел отскочить к кафедре и вооружиться табуреткой. Избиения не получилось, но ознакомление с местными нравами на этом не закончилось. На обратном пути из школы мой сосед по парте спросил, есть ли у меня рогатка и предложил пойти пострелять жидов. Рогатки у меня не было, и я не стал уточнять, кто такие жиды. Все вопросы я решил отложить до вечера и ответ получил от мамы. Выяснилось, что кацапы – люди, живущие в России, а жид это тоже, что и евреи, только ругательное название. Стрелять мне предложили не евреев, а воробьев, которых на Украине почему-то называли жидами. Кроме того, я узнал, что мы евреи. Видимо, мама посчитала, что это сообщение будет для меня ударом, и смягчила его словами, что люди есть хорошие и плохие, а национальность не имеет значения. Однако ее усилия оказались напрасными, потому что ее сообщение о нашей национальности не произвело на меня ни какого впечатления. На следующий день жизнь преподнесла, как мне казалось тогда, более серьезный урок. После занятий во дворе школы меня ждал один из несостоявшихся вчерашних обидчиков вместе со своим старшим братом и несколькими его одноклассниками. Не успел я еще ничего сообразить, как он подошел ко мне и под хохот всех присутствующих, растопырив пальцы, довольно больно провел ими по моему лицу. Не столько боль, как их хохот, привелименя в бешенство. Пока они ждали продолжения, я не очень соображая, что делаю, ударил коньком обидчика по лицу, которое тут же окрасилось кровью. Затем вся компания во главе с Мухой ( уже потом я узнал кличку этого, как тогда говорили приблатненного хулигана) бросилась в бегство. Мне сильно повезло. Удар оказался не сильным и только неглубоко рассек ему кожу, и никаких административных последствий не было, но мой авторитет вырос до необыкновенных высот. Именно тогда я понял, что в драке побеждает не сильнейший, а более отчаянный и более внутренне защищенный своей правотой. Уже  намного позже я пришел к выводу, что показать свою беззащитность – значит в глазах многих показать свое ничтожество. Читателю может показаться, что автор был этакий забияка и хулиган, но это совсем не так. Просто таковы были нравы многих мальчишек военной поры. Как я уже говорил, о своей национальности я не задумывался в течение многих лет. Мне, конечно, не один раз приходилось слышать о том, что называется бытовым антисемитизмом, но об этих случаях я слышал, как говорят, со вторых рук. Лично я объектом его не был, а восприятие чужой боли или унижения очень отличаются от своих ощущений. Впервые вопрос о моей национальности встал при получении паспорта. Все дело было в том, что в то время, когда я родился на Украине в свидетельстве о рождении не было графы  национальность родителей. Только их фамилия, имя и отчество, которые, как и у многих, были русифицированы. Поэтому в паспортном столе офицер, заполняющий анкету, глядя на мою внешность спросил: « Русский?» И я, без каких-либо размышлений,ответил: «Еврей»! Видимо, это и был голос крови. Фортуна явно ко мне благоволила. Школу я закончил в тяжелом для выпускников, отягощенных «пятым» пунктом, 1952 году, но за год до этого отца перевели служить в Барнаул и проблем с поступлением в институт у меня не было. Вообще в отличие от Украины и даже городов центральной России сибирские города антисемитизмом грешили намного меньше. Даже во времена пресловутого дела врачей я не слышал о каких-либо эксцессах, включая и увольнения специалистов из оборонной промышленности. Возможно, что в Сибири, заполненной спецпереселенцами, не очень доверяли советской власти и ее пропагандистскому аппарату. Институт я закончил в 1958 году в разгар хрущевской оттепели и становления Совнархозов, получивших невиданную в те времена самостоятельность. Учился я довольно прилично и пришел на распределение уверенный в своем будущем. Однако через пару часов болтания по институтским коридорам в ожидании вызова комиссии моя уверенность слегка поубавилась. Чтобы не показать свою нервозность и отвлечь себя от каких-либо грустных мыслей, я начал рассказывать анекдоты. Вскоре к слушателям присоединился незнакомый человек лет на 15-20 старше нас. Он постоял с нами несколько минут, посмеялся, задал несколько вопросов и даже сам рассказал какой-то анекдот и ушел. На комиссию меня вызвали часа через полтора и первым, кого я увидел, был слушатель моих рассказов. Я сейчас не могу вспомнить, какие вопросы задавали мне члены комиссии, но четко помню его слова: «Этого парня я возьму. Оформите документы и пришлите к нам.» 15 сентября, опоздав на полтора месяца, я вышел на работу. И в моей трудовой книжке появилась первая запись: «Завод № 662, принят на должность инженера-конструктора по направлению Алтайского Совнархоза, приказ №280к». Я специально фиксирую внимание читателей на этом малозначительном факте опоздания потому, что в моей дальнейшей судьбе он сыграл важную роль. Все дело было в том, что весь состав отдела главного конструктора, за исключением инвалидов и беременных женщин, на весь сентябрь отправили в колхоз на сбор картошки. Таким образом, я оказался «самой мощной конструкторской силой» отдела. И тут, как говорили раньше, я попал в «случай» и мне поручили работу явно превышающую мои конструкторские навыки, заключающиеся только в подготовке диплома и еще нескольких курсовых проектов. Работа была выполнена, хотя мне пришлось тщательно проштудировать некоторые институтские дисциплины. При этом я не только заработал себе определенный профессиональный капитал, но и, самое главное, приобрел уверенность в своих силах и умение принимать самостоятельные решения. Следующая запись через полгода гласила: «Переведен на должность старшего инженера-конструктора». Так началось мое восхождение по служебной лестнице. В 1960 году по семейным обстоятельствам я переехал в Москву. С заводом я расставался с большим сожалением и примешивающимся к нему чувством страха. Впереди неизвестность и все надо начинать сначала.  На повестке дня встал вопрос о работе. Не мудрствуя, я отправился устраиваться в организацию, с которой был связан наш завод и через месяц, который, видимо, ушел на запрос допуска, я вышел на работу. Наша «контора», как называли нашу организацию старожилы, имела многолетнюю историю. Завод был только одним из ее подразделений, кроме него был НИИ, или как говорили не очень уважительно на заводе «наука», и стержень всего – ОКБ и служба испытаний. Через пару лет я стал ведущим конструктором в ОКБ и затем начальником подразделения или, выражаясь современным языком,менеджером среднего звена.   Начало Шестидневной войны совпало с моей командировкой в Пермь, куда я приехал вместе с начальником отделения. Радио трубило победные реляции из Каира, и во время одной из передач начальник, которого ни в коей мере нельзя было отнести к антисемитам, сказал: «Ну, твои совсем обалдели. Перережут их всех». Если говорить честно, в то время я никакой особой связи с Израилем не чувствовал, но пробурчал не очень уверенно: «Время покажет». И время показало. К моменту нашего возвращения в Москву «войска израильских агрессоров» стояли на берегу Суэцкого канала и на Голанских высотах. Война стала предметом всеобщего обсуждения. Она полностью изменила не только представление  евреев о себе, но и всего мира о них. В ней победили совсем не те, кто по укоренившемуся насаждаемому стереотипу должен был победить, а те, кому на роду было написано быть битыми. Произошло то, чего не хотело осознать советское руководство, которое не могло придумать ничего лучшего, чем прервать дипломатические отношения с Израилем тем самым лишить себя возможности какого-либо прямого влияния на его политику.Пропагандистский аппарат трубил об израильских фашистах, американских прихвостнях и т.д.  Евреи в СССР отреагировалибыстрее. Блестящая победа Израиля вызвала всплеск самосознания у многих советских евреев и превратила их из запуганных париев в народ, который начал бороться за право выезда на свою историческую родину. Государство ответило всплеском антисемитизма, прикрытого эдаким флером борьбы с сионизмом. Этот метод уже прошел апробацию еще во времена Сталина во время борьбы с «безродными космополитами». Суть этого метода хорошо вписывалась в незамысловатый стишок того времени: « Чтобы не слыть антисемитом, зови жида космополитом». Политиздат почти ежемесячно выпускал в свет книги, в названии которых обязательно фигурировало слово сионизм («Сионизм без прикрас», «Осторожно сионизм» и т.д.). Однако сталинские времена миновали и усиление антисемитизма только многим добавило решительности, и количество заявлений в ОВИР о разрешении на выезд в Израиль значительно выросло. Подавших заявление прорабатывали на собраниях «коллектива», а затем увольняли. В отношении к  евреям появилась секретная инструкция о кадровой политике «не увольнять, не повышать, новых не брать», которая была сродни инструкции времен войны начальника Политуправления Щербакова «евреев награждать ограничено». Применительно к оборонным отраслям, где работающие имели допуск к секретным работам, было рекомендовано уменьшить количество евреев на командных должностях. В той системе, где я работал, первой «жертвой» чистки стал Генеральный конструктор Пермского КБ машиностроения Михаил Юльевич Цирюльников. Он возглавлял работы по созданию в СССР первой межконтинентальной баллистической ракеты (МБР) 8К98. Цирюльников был переведен на преподавательскую работу в канун окончательных испытаний. Главным конструктором стал секретарь парткома Лавров. МБР 8К98 сняли с вооружения только в 1994 году ввиду физического старения топлива.   В октябре 1973 года началась война Судного дня. В начале большинство евреев ожидало быструю победу израильтян, но уже через несколько дней, благодаря «вражеским» голосам, стало понятно, что события развиваются драматично. В один из таких муторных дней во время обеда в полупустой столовой ко мне за стол подсел зам. начальника службы испытаний Иван  Ханутин. Знакомы мы были шапочно и встречались только на совещаниях. Разговор не клеился. Да и по возрасту мы отличались лет на десять-пятнадцать. После обеда Иван, к моему удивлению, позвал меня к себе в кабинет: «Есть одно дело, о котором нужно переговорить». Особых дел в моем понимании не было, но я промолчал и пошел. По дороге нам встретился секретарь парткома, который окликнул Ивана, а я прошел вперед и остановился, ожидая его. Тут я оказался свидетелем довольно резкого разговора, суть которого я не слышал и понять не мог. Несмотря на то, что прошло почти 40 лет, я могу довольно точно воспроизвести  этот разговор: «Послушай, придурок (тогда это слово уже входило в оборот) мне ребята говорят, что ты лазишь при подготовке испытаний туда, где людей не должно быть. Что и кому ты доказываешь? Себе, другим, а не дай бог, что-нибудь случиться, отвечать придется мне. Хочешь показать, что евреи не трусы. Дурак! У меня во взводе в 44 году уже был Зяма Липкинд, который лез во все дыры, боясь, что скажут- еврей обделался. Его нет, а продолжают говорить все равно». Я очень обозлился и спросил: «Иван! Тебя чего это колышет, что говорят». Ответ меня поразил: «Да не Иван я, не Иван Ханутин, а  Изя Ханютин. Сейчас я тебе расскажу, как стал Иваном».  Может быть, какие-то подробности стерли годы, но суть услышанного воспроизведена точно. « ... 8 мая 1945 года мы вошли в Дрезден. Никаких боев уже по сути не было. Была весна. Все знали, что войне конец. Тишина необыкновенная, от которой кружилась голова. Цвел миндаль и вся округа была в розово – фиолетовом цвете, а центра города не было – одни развалены. Все как в Воронеже. Я начинал воевать там. Разнесено было все. Остались одни руины. Уже позже я узнал, что в ночь на 15 февраля 1945 года английская авиация полностью уничтожила центральную часть Дрездена. И на фоне всеобщей расслабухи меня вызывает командир нашего саперно-штурмового батальона и говорит о том, что я поступаю в распоряжение, стоящего рядом с ним лейтенанта. Приказ есть приказ и, я прихватив пару солдат, пошел за новым начальником. По дороге он сказал мне, что мы выполняем приказ командующего фронтом маршала Конева, согласно которому должны осмотреть Цвингер – сокровищницу саксонских королей. Возможно там сохранилось что-нибудь ценное. Тогда, мне, бывшему школьнику из обычной семьи, название Цвингер не говорило ни о чем». Впрочем, как и автору, уже побывавшему на демонстрации картин Дрезденской галереи, это название мало о чем говорило. ... Вернемся к рассказу Ханутина: «Через какое-то время я узнал, что никому неизвестный лейтенант пробился к маршалу и рассказал ему о Цвингере и добился приказа, который мы шли выполнять. Мин там не было, но зато неразорвавшихся бомб огромное количество, но порядок есть порядок и я написал обычную в таких случаях фразу: «Проверено. Мин нет. И. Ханютин». В дальнейшем я принимал участие в разминировании тайника в здании Академии художеств, где хранились скульптуры и картины, а также замка Кенигштайн, где было обнаружено много ценных картин. Мое «крещение» произошло так. Через несколько дней развалины Альтштата и Цвингера приехал осмотреть член Военного Совета нашей армии. Увидав мою надпись, он спросил: «Как фамилия того, кто разминировал». Ему ответил командир батальона. Затем я предстал перед генералом и доложил, как полагалось по уставу: «Товарищ генерал, лейтенант Ханютин по вашему приказу прибыл». «Как зовут тебя, лейтенант?» –последовал вопрос генерала. «Израиль», – ответил я. Генерал помолчал и затем сказал: «Не знаю такого офицера. Есть гвардии лейтенант Иван Ханутин, понятно». И затем бросил порученцу: «Оформите документы и представление на награждение лейтенанта Ханутина орденом Красной Звезды. Выполняйте». Я стоял ошеломленный, не зная, что сказать. Генерал тоже молчал, а затем сказал: «Иди служи, гвардии лейтенант Иван Ханутин. Еще будет время, когда ты вспомнишь меня, сынок. Иди служи». Вот собственно и все». Я, выслушав все ошеломлено, спросил, а что ты собачился с партией. Иван ответил: «На празднование 10-летия годовщины открытия галереи я получил официальное приглашение, но для выезда была необходима характеристика. Я пошел в партком и объяснил ситуацию. Секретарь уперся и потребовал официального запроса, а не какого-то приглашения. Время поджимало. И я обратился в высокие партийные инстанции, и он получил разгон. После этого характеристику я получил на следующий день. Вот он и завел на меня зуб. Чем ничтожней человек, тем больше власть возвышает его в собственных глазах. Как же можно устоять перед таким соблазном и не унизить человека, зависящего от него». « Кстати, фамилия лейтенанта – продолжал Иван – неведомо как пробившегося к самому Коневу, была Рабинович, но приехав в Дрезден на празднование я узнал, что бывший лейтенант стал писателем Волынским, описавший поиски и спасение картин Дрезденской галереи в книге «Семь дней». Как он превратился в Волынского я не спрашивал. Ведь и я из еврея Ханютина превратился в Ивана Ханутина. Генерала я вспоминал не один раз. Он действительно облегчил мне жизнь, но иногда становилось муторно. Ты спирт пьешь?» – закончил Иван свой рассказ вопросом. Видимо, его трансформация в русского без всяких усилий с его стороны, которой он как бы отгородился от своих родных, прошлого и того же Зямы, вытащившего его раненного под минометным огнем, спеклась в капсулу с горячим углем в середине,  периодически прожигавшим  наружную оболочку. Война Судного дня, несмотря на уверения арабов в их победе, закончилась для них полным разгромом. Военно-политическое руководство СССР, которое формально дистанцировалось от этой войны после высылки советских военных советников из Египта, находилось в шоке. Последовал новый виток «антисионистской» кампании. Радио, телевидение и газеты каждый день клеймили сионистов.  Однако, по крайней мере, в Москве эффективность антисемитской пропаганды явно не соответствовала ее масштабам. Безусловно, в любой стране даже самой демократической, к коим СССР никогда не относился, всегда и везде находились подонки , ни в чем не преуспевшие, которые рядом с евреями чувствовали себя гордо, исходя соком превосходства. В тоже время многие люди отдают должное евреям – врачам, ученым, музыкантам,  артистам и шахматистам, но не принимают евреев, как равных. Как тут не вспомнить рассказ Игоря Губермана о том, как в Казани группа его друзей – музыкантов перед началом концерта в парке устроилась выпить, и в тот момент к ним подошел человек и спросил, увидав лежащие рядом инструменты: « Музыканты, евреи?» Получив утвердительный ответ, задал следующий вопрос: «Почему, как хороший врач, инженер, музыкант или шахматист, так обязательно еврей?» Получив такую лестную оценку, они предложили ему выпить, что он с большой охотой и сделал, после чего задумавшись, сказал: «Хитрые только, падлы». Для неумелых правителей нет лучше и беспроигрышней карты, чем государственный антисемитизм, который давно стал лакмусовой бумажкой проверки благополучия страны. И, тем не менее, в России с ее многовековой историей государственного антисемитизма, идея полного уничтожения евреев не прошла. Можно только удивляться, с какой легкостью Гитлеру хватило нескольких лет пребывания у власти, чтобы вовлечь большинство цивилизованных немцев в исполнение планов Холокоста. Вернемся к нашей « конторе», руководство которой начало выполнять указание сверху и провело структурную перестройку ОКБ. Происходило слияние подразделений, в результате которого начальником подразделения становился кто-то третий. Правда, надо сказать, что уволен не был никто и почти всем сохранили должностные оклады. В подвешенном положении, в основном, оказались евреи, занимающие руководящие должности. Поняв свою должностную уязвимость, я начал поиски работы. Я был связан со многими открытыми организациями, которые по договорам выполняли работы для нас, и в первую очередь я обратился в эти организации. За два десятилетия жизни в Москве я обзавелся большим кругом знакомых. Как выяснилось, в сложившейся ситуации не все они оказались друзьями, на которых можно было рассчитывать, несмотря на, казалось бы, теплые отношения. В стране царил застой. Уже не успехи в работе определяли стабильность положения руководства, а другой критерий – послушание. Возникло явное противоречие: есть хороший специалист, но «соображения высшего порядка», лицемерная идеология, неприкрытый негласный антисемитизм, ущербный по своей сути, вредный для общественного сознания и благополучия общества, но, как говорится, своя рубашка ближе к телу. Столкнулся я и с другим, как мне тогда казалось, феноменом. Некоторые евреи просто боялись давать рекомендации, опасаясь обвинений типа «своих тащишь». Некоторые  просто давали почувствовать, что, по их мнению, в организации и без того достаточно евреев и если количество их (евреев) увеличится, отношение к лично к ним станет хуже. Перемен боялись – только не было бы хуже. К счастью, были и другие, как среди «братьев по крови», так и в руководстве. И вновь фортуна не покинула меня. Еще с антисемитских сталинских времен станкостроение стало прибежищем евреев. Даже в начале 50-х годов Станкин оставался одним из немногих московских ВУЗов, который при приеме руководствовался знаниями абитуриентов, а не их национальной принадлежностью. Приведу «финальный» разговор, который произошел у меня с главным инженером научно- производственного объединении (НПО) в Минстанкопроме. После обсуждения производственных вопросов он сказал: «Лев Борисович, вы нам подходите, но секретарь парткома против. Но, тем не менее, я подпишу ваше заявление прямо сейчас при условии, что вы дадите слово не подавать заявление на выезд, работая у нас. Вы понимаете, что я ваш гарант и мне это икнется не один раз ». Я, не раздумывая, дал слово, сказав: «От Вас я не уеду». Слово я сдержал. С «конторой» я расстался с сожалением. Я знал, что достиг той точки ,выше которой подняться беспартийному, скорее всего и партийному еврею, было невозможно, но оставался интерес к работе. Впереди были новые люди и неизвестность, всегда страшившая любого человека. С сотрудниками я расстался тепло и с некоторыми сохранил отношения до отъезда. С Иваном, несмотря на всплеск откровенности, а возможно из-за него, дальнейшие отношения не сложились, хотя распрощались мы по доброму. От друзей я узнал, что в конце 70-х он ушел с работы из-за какого-то конфликта. В 90-е годы он уехал заграницу к детям. В 80-е годы в составе туристской группы я попал в ГДР. Маршрут начинался с Берлина (восточный), который ни на кого из нас не произвел большого впечатления. Да и сейчас, по прошествии почти тридцати лет ничего,  кроме музея Пергамон и статуи воина – освободителя в Трептов парке,  вспомнить не могу. В то время одним из самых ошеломляющих  впечатлений в Берлине осталось от посещения магазина «Деликатесы»,  расположенного на Лейпцигштрассе. Даже для человека из  «благополучной» Москвы многие продукты, не говоря об их изобилии, были  просто музейными раритетами.  Запомнился маленький Потсдам с его великолепным парком и дворцом Сан-Суси, фасад которого, обращенный к  парку, был украшен фигурами вакхов и вакханок. Поражали своей чистотой,  архитектурой и изобилием в магазинах не только большие, но и маленькие  немецкие городки. Следующим пунктом нашего маршрута был Веймар, который считается литературной столицей Германии. В нем жили и творили Гете, Шиллер, Лист и великий художник 17 века Лукас Кранах старший и многие другие. Веймар- небольшой город, застроенный 2-х и 3-х – этажными домами, поразил нас обилием парков и  своей чистотой. Недалеко от Веймара находился самый известный из нацистских концлагерей – Бухенвальд. Это на воротах Бухенвальда, словно в насмешку, в 1937 году было отлито изречение Цицерона «Каждому – свое». Здесь погибло более 50 тыс. человек, в память о которых сделан музей, с примыкающим к нему громадным мемориалом над захоронениями узников концлагеря.  После открытия музея в него привозили жителей Веймара, которые единогласно утверждали, что не знали о существовании концлагеря. Возможно, действительно, не знали. Вернее, не хотели знать. Так спокойнее и безопаснее. Так же, как не знали, и не хотели знать о преступлениях сталинского режима многие россияне. Последним пунктом нашего путешествия была столица Саксонии Дрезден. Едва ли найдется человек, который может описать старый Дрезден лучше, чем это сделал в 1910 г. И.В. Цветаев, создатель Музея изящных искусств в Москве (ныне Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина): «…Шлю Вам низкий поклон из чудесного Дрездена. Называю его чудесным потому, что с больным сердцем, с больным духом этот город творит чудеса без всяких психиатров, а так, сам, собственным умом. Недаром называли Дрезден прежде Северными Афинами. Между этими двумя городами есть что-то общее: там и здесь вам становится так хорошо, так мирно и тихо на сердце. И люди, и природа представляются такими красивыми и добрыми, а это необозримое богатство картин, скульптур, гравюр, книг дает такую обильную пищу уму...» . К сожалению, такой Дрезден нам увидеть не удалось. В ночь с 14 на 25 марта 1945 года  500 бомбардировщиков «Галифакс» английских ВВС буквально стерли с лица земли центр Дрездена. В огненном смерче погибло от 40 до 70 тысяч человек. Около 75 % зданий в городе было разрушено. После войны развалины дворцов, церквей и исторических зданий были аккуратно разобраны, все фрагменты описаны и вывезены за город. Цвингер – жемчужина саксонского Барокко стал первым историческим памятником, восстановленным к 1964 году.  На месте остальной  части центра города фактически образовалась ровная площадка с размеченными на ней границами бывших улиц и зданий. Власти ГДР построили вокруг восстанавливаемого исторического центра современные (на тот период) здания. Только на набережной Эльбы стояло несколько полуразрушенных обгорелых зданий, которые оставили, как сказала немка-экскурсовод, памятником о зверствах войны. У меня после ее слов промелькнула мысль: сколько же таких домов должно стоять у нас в стране.  На другом берегу Эльбы на солнце сверкали купола Цвингера.  На внутренней прямоугольной площади, окруженной павильонами и галереями, находилось 4 бассейна с фонтанами. Особой красотой отличался расположенный в углу фонтан « Купающиеся нимфы». Фасады всех зданий внутреннего двора были украшены скульптурами и барельефами наиболее крупных скульпторов барокко того времени. Подобного дворцового комплекса, пожалуй, нет ни в одной европейской стране. Самой большой ценностью Цвингера является Дрезденская картинная галерея, в которой всемирно известная «Сикстинская мадонна» Рафаэля по праву считается самой выдающейся картиной эпохи Возрождения. На картине изображена богоматерь с младенцем, идущая по небесам. Ее глаза полны тревоги за своего сына, которого ей придется отдать людям. Картину не повредили ни войны, ни пожары, ни наводнения. Среди других всемирно известных полотен – «Автопортрет с Саскией» Рембранта , «Девушка с письмом» Яна Вермера Делфского , «Спящая Венера» Джорджоне и другие. При входе в галерею слева на стене высечена надпись на русском языке (в 1945 году она была сделана мелом): «Музей проверен. Мин нет. Проверял Ханутин». Так благодарные немцы, сами того не ведая, увековечили память советского воина – еврея. Многие успешные люди из ассимилированной среды, к категории которых я относил и себя, редко задумывались о своей национальности. Всплеск любого вида национализма и антисемитизма, в частности, порождает ответную реакцию. Так было и со мной. Сентенции типа евреи не воевали на меня действовали мало. Я с детства видал много евреев – военных, на груди  у которых было такое количество орденов и медалей, что им могли позавидовать многие русские. Однако сложившаяся в стране ситуация заставила меня задуматься, как получилось, что евреи – единственный народ, разбросанный по всему свету, в своей массе не ассимилировался в среде коренных народов. Давно уже исчезли набатеи, филистимляне, хаанане и многие другие народы, заселяющие эти земли, а евреи продолжали существовать. Большинство из нас читало исторические хроники Иосифа Флавия, романы Лиона Фейхтвангера, но ответа на этот вопрос там не было. В значительной степени ответ на него дал Леон Юрис в романе «Эксодус». Недаром его включили в списки запрещенной к ввозу литературы наряду с книгами Солженицина. Возможно, многие люди не согласятся со мной, что  «Эксодус»  имел значительно больший резонанс, чем книги Солженицина. Дело все в том, что «Архипелаг ГУЛАГ» и другие его книги рассказали Западу правду о советском режиме, которая многим советским людям была давно известна. Книга Юрисапоказала, непривычный стереотип евреев как лавочников, торговцев и вечных жертв, а воинов и тружеников. По силе эмоционального воздействия  «Эксодус» не имеет себе равных до наших дней, и неудивительно, что для многих советских евреев он стал путеводной звездой. Они проломили незыблемую до этого советскую границу, мужественно преодолели все препятствия, унижения и эмигрировали. Многие уезжали, ощущая свою второcортность, другие из-за бытового антисемитизма, многие – ради будущего своих детей. Была еще и другая категория людей – идейные сионисты. Многие евреи не были готовы преодолеть эти трудности и оставались в стране, надеясь на перемены. В конце 80-х стало ясно, что никакие фантастические проекты типа конверсии оборонных отраслей, создание гибких производственных систем или чего-то другого, положения не спасут. Страна трещала по швам и все, кто стоял у какой-то власти, приватизировал все, что было под руками, а больше всего было под руками именно у высшего партийного руководства. Именно оно растащило страну и ее богатство по кускам, которое, в основном, попало к ним через подставных лиц. Как грибы после дождя, появились новоиспеченные миллионеры, а затем и миллиардеры. Наука и промышленность оказались не нужны никому. Их ценность зависела от размера зданий и места расположения, которые определяли стоимость аренды. Моей жене и мне удалось довольно быстро переквалифицироваться с учетом потребностей новых условий жизни. Наша зарплата обеспечивала возможность не только вести достойную жизнь, но и даженемного посмотреть мир. Эмиграция детей в США обострила ощущение одиночества и ненужности. Я и жена расстались со своей работой и в 2003 году иммигрировали в США. Люди,  незнакомые воочию со страной иммиграции, своим воображением, исходя из укоренившихся у них стереотипов, «строят» ее сами. В жизни виртуальный образ и реальный не всегда совпадают. Не потому, что страна такая плохая, а потому, что она другая, чем человек ее представлял. В большей степени это относится к пожилым людям. И мы не были исключением из этого правила. Для нас, привыкших к внешнему виду европейских городов, малоэтажные американские дома в городе были нонсенсом и только Downtown  соответствовал нашему представлению о США, выработанному за долгие годы фильмами и  книгами. Угнетала и языковая зависимость. И только через пару лет начинаешь понимать, что внешняя шелуха застилает истинный образ Америки –  страны, не только декларирующей права человека, но и представляющей их. Пожилые люди, которые, как говорят, не забили ржавого гвоздя для Америки, получают пособия, обеспечивающие им достойную жизнь, бесплатную медицинскую помощь, лекарства и еще многое другое. Вначале это вызывало удивление и только прожив несколько лет в Америке, начинаешь понимать, что оказание помощи иммигрантам зиждется на традициях страны, основанной иммигрантами. Недаром один из почитаемых американских праздников – День Благодарения (Thanksgiving Day) отмечают в знак благодарности за помощь первым иммигрантам, оказанную американцами индейцами.  Подобного праздника нет ни в одной стране мира. Видимо, желание помогать людям заложено у многих американцев еще с детства. Нам остается только благодарить Америку за ее щедрость, но я уверен, что следующее поколение « русских» иммигрантов с лихвой вернет новой родине все то, что она предоставила их предкам.