ИСПОВЕДЬ ЭМИГРАНТА ТРЕТЬЕЙ ВОЛНЫ

Story posted on October 28, 2009 at 8:00 PM

/Очерк из книги «Пограничная ситуация/

Если кто-нибудь, прочтя мою «исповедь», 
раздумает эмигрировать в Америку, 
или напротив захочет жить в США, 
я буду считать, что не зря приняла участие
в создании книги «Русские в Америке».

Я эмигрировала из Советского Союза в 1974 году, когда поток эмигрантов третьей волны представлял собой еще ручеек.
Много лет писала там подпольно, не могла публиковать свои произведения и при первой же возможности постаралась выбраться из страны, которая была для меня концлагерем.
Я бы эмигрировала на два года раньше, но никак не могла переправить свои рукописи. Только после того, как двое австрийских студентов, которым я на летних курсах в Москве преподавала русский язык, провезли два моих киносценария на Запад, я решилась, надеясь, что остальные рукописи я каким -то образом /каким, я не представляла/ переправлю потом.
В Израиль я не собиралась: не выношу жаркого климата. 
Я окончила филологический факультет МГУ, романо-германское отделение, хорошо знала немецкий язык и думала остаться в Вене, понимая, однако, что это нереально.
Насчет Германии я решила вопрос однозначно, еще в Москве заявив друзьям, что хотя я и люблю немецкую культуру, не могу ни жить, ни принять подданство страны, которая уничтожила шесть миллионов евреев. Как выразился один из моих знакомых: еврей, эмигрирующий в Германию — это кафкианский бред. Оставались только Соединенные Штаты Америки.
Уже заполнив в Венском ХИАС/е/ анкету на эмиграцию в США, я вдруг засомневалась и решила откровенно поговорить с тогдашним директором ХИАС/а/ господином Вальтером Хичменом. Рассказала ему, кто я такая и почему эмигрирую, и между прочим, спросила: т.к. я буду ехать через Рим, стоит ли мне опубликовать там свои киносценарии? Он категорически мне это отсоветовал. Итальянцы де плохо относятся к советским эмигрантам и вообще... в Америке вы получите больше денег. По поводу же оставленных дома рукописей заверил меня, что как только я доберусь до Америки, тут же найдутся люди, которые кинутся мне в этом вопросе помогать. Я не стала, как другие диссиденты, объявлять себя политэмигрантом, хотя таковым была. Я не сделала этого не только из-за советов г. Хичмена, я боялась, что в Союзе может пропасть мой труд, и не хотела вредить родным.
Большинство эмигрантов стремились тогда попасть в Нью-Йорк. Я в Нью-Йорк активно не хотела, о чем теперь иногда жалею; мне осточертела Москва, и я хотела жить в тихом зеленом городе, где могла бы спокойно продолжать свое творчество. Единственное, о чем я просила ХИАС: послать меня как можно севернее. Меня направили в штат Огайо, в г. Кливленд. Это уже потом я узнала, что Кливленд расположен на широте г. Сочи, а хорошего климата для меня нет по всей Америке.
Тогда о Кливленде я знала только, что он находится на озере Эри, я надеялась в нем купаться, недалеко от г. Торонто, я думала, что буду взад вперёд кататься из Америки в Канаду, и что там знаменитый симфонический оркестр, концерты которого буду регулярно посещать. Увы... озеро оказалось далеко от моего дома, машины я не вожу... и купаюсь там нечасто. В Торонто за двадцать лет мне удалось побывать только два раза и четыре раза на Ниагарском водопаде. Сходить на концерт Кливлендского оркестра могу позволить себе крайне редко. Самый дешевый билет стоит 25 долларов. Бывшему советскому человеку, привыкшему, что культура в СССР /билеты в музеи, кино, театры, концерты и т п./ почти ничего не стоила /правда, её там мало и было/ здесь кажется чрезвычайно дорогой.
Приняла меня в Кливленде еврейская община, которая дала гарант американскому правительству /почему наша эмиграция в эту страну и стала возможной/ поддерживать каждого русско-еврейского эмигранта в течение двух лет. Приехала я в США одна. Мои родители, сестра, ее муж и племянница /другой семьи у меня не было/ остались там. До меня в Кливленде одиночек селили в религиозные семьи, и это было для них сущим кошмаром. Потом община от этой практики отказалась. Для меня сделали исключение: нашли мне отдельную коморку. Маленькая комнатушка с газовой плитой, но без кухни, крошечной ванной и туалетом. Меня это не смущало. Я приехала сюда за свободой! Община купила мне необходимую мебель, две смены постельного белья, утюг с гладильной доской и немного посуды. И стала давать мне 17 долл. в неделю на пропитание. Тогда жизнь была значительно дешевле. Мы все уезжали без денег и почти без вещей. Нас окружили волонтерами. Те возили нас в синагоги, приглашали на субботние обеды и немного обучали английскому языку. Все это было приятно.
Живя в Советском Союзе, я не чувствовала себя еврейкой несмотря на бытовой антисемитизм, с которым сталкивалась в детстве и государственный, с которым столкнулась в юности и в зрелые годы. Я была русским космополитом западником. Здесь в Америке, не отказываясь от своих космополитических воззрений и своей русскости /я прожила в России две трети своей жизни/, я познакомилась с историей еврейского народа, узнала его традиции и обычаи. Я не хожу каждую субботу в синагогу, ибо не чувствую себя верующей. Я бываю там на праздновании Рош Ашоны /еврейского Нового года/, в Судный день и на Симхат Тора, празднике, посвященном торе. Я прихожу в синагогу, чтобы выразить солидарность со своим народом. Я также праздную еврейскую пасху, участвую в пасхальном седере.
Теперь нужно было подумать об устройстве на работу. В СССР я преподавала немецкий язык в школе и русский на курсах Союза Советских Обществ Дружбы, Интуриста и «Спутника» студентам и преподавателям, приезжавшим туда на практику из Западной Европы и Америки. Их приезжало летом так много, что казалось: здесь всем позарез нужен русский язык. На поверку оказалось иначе. Именно в тот год, когда я сюда приехала, вышел закон, по которому американским студентам не обязательно изучать иностранный язык. Зачем, когда столько людей в мире понимают и говорят по-английски. Мне помогли составить резюме, и я послала свои документы в три имеющихся в Кливленде университета. Из всех трех я получила отказ. В двух — русского языка не было, в третьем на пятнадцать студентов вполне хватало двух профессоров и одного инструктора.
Между тем меня занимали мои писательские проблемы. Я хотела опубликовать привезенные рукописи. Накопив 100 долларов, я поехала в Нью-Йорк. Знала, что там находится издательство «Международное литературное содружество». В тамиздате мне попадались изданные ими книги.
Директор издательства мистер Клайн взвесил на руке мои рукописи и сказал: они недостаточны по объему для отдельной книги. Их можно печатать только в журнале. И дал мне номер телефона «Нового журнала» и имя его редактора Романа Гуля. Думаю, он также взвесил мою безвестность. Я жила всю жизнь в подполье, рукописей своих на Запад не передавала, и в противоположность другим диссидентам, за мной не водилось скандальной славы. По-наивности я полагала: здесь прочтут мои произведения, поймут, оценят /как это было с теми, кому я давала в Союзе читать свои рукописи/, и обязательно опубликуют. За этим я сюда и приехала. Прямо из кабинета мистера Клайна я позвонила в «Новый журнал». Трубку взяла секретарь, редактора не было. Я уже запамятовала, что именно я её спросила, но отчетливо помню ее истерический вопль:
- Я секретарша в русском издательстве, сижу на полставке!
Опечаленная я побрела в редакцию газеты «Новое русское слово». Она вся помещалась тогда в одной комнате... и за фанерной перегородкой в закутке сидел ее главный редактор Андрей Седых. Единственное, чем он постарался меня утешить: дал мне басплатно несколько номеров, включая воскресный, издаваемой им газеты.
Выйдя из редакции, я снова позвонила в «Новый журнал». На сей раз ответил редактор. Услышав, что у меня киносценарии, безаппеляционно произнес:
- Сценариям не место в толстом журнале. Со сценариями обращайтесь к режиссерам.
Тут я впервые столкнулась с проблемой, которая будет меня преследовать всю мою жизнь. В Америке журналы и издательства не печатают киносценариев. В Советском Союзе их иногда публиковали. В частности, я привезла с собой книгу: «Сценарии итальянского кино». Вообще, я наткнулась здесь на такой консерватизм в русскоязычной литературе в смысле формы, какому метрополия могла бы позавидовать. Прошло 50 лет со времен Октябрьской революции, а они пишут так, будто сейчас 1917 год. Я поняла, почему бедная Цветаева вынуждена была вернуться в СССР, где и погибла. Здесь не признавали её стихотворного новаторства.
- Там нас не печатали и здесь с нами разговаривать не хотят,- заметила я Гулю.
- Так зачем же вы сюда приехали? - резонно спросил он
Действительно, зачем?!
Пытаясь разыскать своих, /вернее, бабушкиных/ родственников, я побывала в Нью-Йорском ХИАС/е/ и, между прочим, спросила: не знают ли они каких-нибудь еврейских режиссеров, которых бы заинтересовали мои сценарии?
- Чтобы их кому-то показывать, они должны быть переведены на английский язык.
- А вы представляете, сколько будет стоить перевод?
- Представляю,- отчеканила мне модная девица в длинной юбке,- Поступайте работать на фабрику...
- Я после операции.
- Зарабатывайте деньги и переводите свои рукописи за ваш счет. 
Я плелась по улицам столицы мира в полном отчаянии и с ужасом 
думала: куда я попала? Что я буду здесь делать? Как мне дальше жить? Я до такой степени расстроилась, что кинулась в немецкое консульство. В Германии, думала я, можно было бы обратиться за советом и помощью к немецким писателям, произведения которых я хорошо знала. Здесь огромная страна, и обращаться не к кому. Но было уже поздно. В Кливленд я вернулась подавленная.
Вскоре я получила сертификат на право преподавания немецкого языка в High School и стала рассылать свои документы в различные Board of Education. Вакансии преподавателя немецкого языка тоже не оказалось, но в одном из Board of Education, в Cleveland Public District School меня зарегистрировали замещающим учителем. В школах США есть такая система: если на урок по какой-либо причине не может придти постоянный преподаватель, вызывают замещающего. Тот должен быть всегда наготове.
В один прекрасный вечер позвонили и мне. Назавтра надо было в одной из школ замещать преподавателя немецкого языка. Я расспросила, как доехать до школы, и на двух автобусах туда добралась. Когда я пришла в класс, оказалось, что кроме немецкого, я должна преподавать также латинский язык, а я еще не успела познакомиться с американскими учебниками. Выручили меня латинские пословицы: я старалась их запомнить как можно больше, когда в университете изучала латынь. Первый урок я сыпала поговорками, развлекая студентов. На следующий день я уже бойко вызывала их к доске переводить с английского на латынь и с латыни на английский. Через три дня преподаватель выздоровел. Но я уже пришла в школу, и меня спросили:
- Как у вас с химией?
И послали замещать учителя химии. За неделю я успела преподавать музыку, биологию, социальную науку и даже поварское искусство. Платили мне 28 долларов в день. Потом преподаватель немецкого языка и латыни снова заболел и, как оказалось, вообще не собирался возвращаться в школу. Со мной заключили контракт, и я стала постоянным замещающим учителем. Мне также прибавили жалование. Теперь я получала 32 доллара в день.
Жизнь, казалось, налаживается. Я переехала в том же доме в новую квартиру. Теперь это была полноценная студия: комната и отдельная кухня. Будучи в Нью-Йорке, я посетила организацию, которая помогает эмигрантам American Council for Emigres in the Professions, Inc. и заполнила там анкету. Они послали меня на конференцию славистов в Атланту. Кстати, там я узнала, чтобы стать преподавателем в университете, надо иметь PHD. Советскую кандидатскую степень они к этому приравнивают, но у меня, увы, ее не было. Откуда? Я кончала университет в самый разгар борьбы с космополитизмом, когда евреев в аспирантуру не принимали.
У меня появились американские друзья. Заведующий библиотекой нашей школы М.Б. пригласил меня к ним домой на праздвование Thanksgiving, познакомил со своей женой и родственниками. Это был мой первый День Благодарения в Америке. Дружба наша продолжается уже более 20 лет.
Русских удивляет, почему американцы на своих party разговаривают о пустяках: не спорят о политике и не обсуждают мировых проблем. На это жена М.Б. как-то заметила:
- Если есть проблема, и я могу помочь, я собираю подписи или деньги...
Американцы не понимают, как можно переливать из пустого в порожнее, как это делали годами мы, собираясь на своих кухнях. В те времена это было нам простительно: у нас не было реальной политической жизни. 
Здесь не принято на party волноваться, впадать в азарт, портить нервы себе, гостям и хозяйке дома. Party — это отдых и развлечение.
Однажды я спросила у отца М.Б.:
- За кого вы голосовали?
- За Форда потому, что он хороший человек.
- А ваш сын по этой же причине голосовал за Картера.
Жена М.Б. меня перебила:
- У нас в доме не говорят о политике.
Когда я занималась на курсах в городской библиотеке английским языком, со мной вместе учились студенты из разных стран: Ирана, Ливана, Тайваня, Мексики... Преподаватели нас просили: не говорить на уроках о политике и религии. Мы спорили на эти темы во время перерыва.
В школе у меня было следующее расписание: два часа немецкого языка, три часа латыни, час Study Hall — когда школьники выполняют домашние задания, а учитель за этим наблюдает, час дежурства в столовой, час для планирования и подготовки к урокам и час — перерыв на ланч, т.е. восьмичасовой рабочий день. В советской школе у учителя иностранного языка только 20 часов в неделю — ровно половина. Преподаватели там других предметов, желая заработать, если таковая возможность предоставлялась, брали по 24 часа, иногда больше. Но я не встречала в Союзе преподавателя, у которого была бы сорокачасовая рабочая неделя.
Работая в школе, психологически я чувствовала себя неплохо. Другие эмигранты мне завидовали: я работала вроде бы по специальности. Физически я с трудом выносила нагрузку. Я приходила в школу к восьми часам утра и в пять возвращалась домой, валилась как труп, в незастеленную постель /мне некогда было ее стелить/ и засыпала. Поздно вечером просыпалась, гладила одежду для следующего дня /в Америке все служащие, в том числе учителя, переодеваются на работу каждый день/, готовилась к урокам и снова ложилась спать, чтобы на следующий день подняться в семь утра.
Теперь об американских школьниках. У меня есть приятельница В.А. - тоже преподаватель. Каждый наш телефонный разговор с ее стороны сводится к тому, какая здесь ужасная система образования. В том возрасте, когда русский школьник учит уже дроби, американский только складывает 2 + 2. Они с мужем регулярно занимаются со своим сыном математикой и другими предметами, считая, что школа его мало чему научит. Возможно, я бы думала и поступала так же, если бы у меня были собственные дети. Когда к В. А. приехала сестра из России, она с рыданиями в голосе жаловалась: ее дошкольные племянники наизусть шпарят стихи Пушкина, а ее двенадцатилетний сын только и делает, что смотрит телевизор или играет в видеоигры.
Существует мнение, что американскому школьнику дают де непозволительно много свободы. В частности, школьники старших классов могут сами выбирать себе предметы для изучения. Мне эта система нравится. Зачем, спрашивается, я, будущий гуманитарий, должна была изучать в школе органическую химию, формулы которой у нас в классе никто не мог запомнить, или тригонометрию? Таких практических предметов — необходимых в жизни, как печатание на машинке и домоводство в мое время в русской школьной программе не было. В противополжность большинству соотечественников нравятся мне здесь и взаимоотношения учителей с ученикам. Они — на равных. А что касается поведения: подростки всюду остаются подростками. Во всяком случае, здесь не считают, если в классе плохая дисциплина — виноват учитель. Здесь не наказывают учителя за то, что ученик порезал парту. А вот в Московской школе номер 206, где я преподавала, наш директор на собраниях так и говорила: наказывать будем учителя.
Кончилось мое преподавание тем, что они нашли учителя латыни. Я обрадовалась /работа в школе не оставляла времени для творчества/. Теперь у меня будут только два урока. Получать я стану вместо 32 долларов в день 12, но мне этого хватит. И тут выяснилось: в Public Sсhool нет системы part time. У преподавателя должна быть полная нагрузка. Школа мне хотела на свой лад помочь: к моим двум учебным часам мне прибавили четыре Study Hall. Расписание это было необычным, и с ним я отработала еще неделю.
Когда я получала свой сертификат, я попросила, кроме немецкого языка, сертифицировать меня также в русском. Про латынь я тогда совсем забыла. Я изучала ее только два года и уж никак не предполагала, что здесь в средней школе ее могут преподавать. Иначе совершенно автоматически, по закону я бы стала постоянным преподавателем High School. Но я об этом никогда не жалела, понимая, что не смогу физически выдерживать нагрузку. 
Я продолжала работать в школьной системе теперь уже в качестве substitute per diem — однодневным замещающим учителем. Меня вызывали в различные школы. Я вставала в 6:30 а.м., к 7 я была уже готова. Звонили мне самое раннее в 7:10, 7:20, а чаще в 7:30, а в 8:10 я должна была уже быть в классе. И это при том, что я не вожу машины.
Школы, в которых я работала, состояли либо исключительно из белых учеников, либо из чёрных. Последних было значительно больше, и дисциплина там была несравненно хуже.
В 70 годы, во время моего здесь пребывания в Бостоне проводили насильственную десегрегацию школ. Белых возили на школьных автобусах учиться в школы в черные районы /их родители этому сопротивлялись/, а черных привозили в белые районы. До сегодняшнего дня большинство школ в Америке остаются сегрегированы, т.к. сегрегированы районы проживания.
В Кливленде есть районы, где живут одни черные, есть районы, где их всего небольшой процент. Недалеко от моего дома останавливаются два автобуса, идущие в даунтаун. Один из них из даунтауна едет в черный район. Если я сажусь в этот автобус, я, как правило, оказываюсь в нем единственно белой пассажиркой. Меня это не смущает: я не расистка. Но я понимаю родителей, которые, покупая дом, прежде всего заботятся о районе, чтобы он был тихим и спокойным, а это значит: белым и богатым, и чтобы в нем была хорошая школа.
Некоторые состоятельные родители отдают своих детей учиться в частные платные школы. В Америке очень популярны школы, обучающие по методу итальянского педагога Монтессори.
Сначала я с энтузиазмом бежала в очередную школу. Потом, ожидая звонка, стала писать... и радовалась, если его не было. Я вернулась к творчеству.
Днем и, просыпаясь ночью, я думала о том, как мне вызволить из Союза мои рукописи. Где те люди, которые по словам директора Венского ХИАС/а/ должны были мне помочь, где они? К кому я только ни обращалась. К профессору русского языка и литературы Т.У с просьбой познакомить меня со студентами, едущими в Москву /сама я с ними контакта не имела, т.к. не работала в университете/.
- Мы с вами не имеем права их подводить,- был ответ. - Они родились в Америке и не знают, что такое конспирация.
Возможно, он был прав. По поводу же себя сразу отрезал:
- Я этого не сделаю: у меня семья.
А между тем, и он, и его студенты рисковали лишь тем, что им бы не дали другой раз визы в Советский Союз. В те времена этот риск представлялся мне смехотворным. Это я уже потом поняла, что означает для человека, работающего с русским языком, возможность ездить в страну, где на этом языке говорят и пишут. А.Л., переводчица и специалист по русскому театру, которую я попросила написать рецензию на мою книгу антисоветского содержания, не сделала этого по той же причине. Вслух она мне этого не сказала, вернее, не написала /мы живем в разных городах/, но я это поняла, и думаю, поняла правильно.
Обращалась я и в Еврейскую федерацию: хотела найти инженера, который ехал в Союз /такие в Кливленде были/ работать на два года по контракту. Представитель федерации мне популярно объяснил: ни один инженер не захочет рисковать работой из-за спасения каких-то рукописей. Я столкнулась с ментальностью, когда работа, семья, материальное благополучие и душевный комфорт в жизни — главное, и этим не жертвуют. Мне, воспитанной на произведениях русской литературы и революционной романтике, такое «мещанское» /как сказали бы в России/ мироощущение было чуждо. Теперь я понимаю его правомерность. Разумеется, речь идет не только о помощи мне. Тот же профессор Т.У. /потом, когда мои рукописи были уже переправлены, и мы стали друзьями/ иногда говорил:
- Если Америка, не дай Бог, будет с кем-то воевать, я отсюда уеду. У меня два сына — я обязательно уеду. Правда, я не знаю, куда я уеду...
Что ж, нынешний президент Билл Клинтон таким образом избежал войны во Вьетнаме, и между прочим, ему это простили.
Среди погибших американских астронавтов была учительница Криста Маколив. Все американские школьники в тот день, сидя в классе, смотрели по телевизору их трагически закончившийся полет.
- Как ваши мальчики восприняли гибель астронавтов? — спросила я у Т.У.
- Мы с женой им объяснили: нельзя становиться астронавтами.
Культа героизма, гибели во имя каких-то идеалов в американской идеологии нет. Напротив, есть культ выживания. Survival - чуть ли не самое важное слово в англо-американском словаре.
Здесь довольно часто показывают по телевизору, как Джон Кеннеди, обращаясь в свое время к американской молодежи, произносит: «Не спрашивайте свою страну, что она для вас может сделать. Спросите себя: что вы можете сделать для своей страны!». Не знаю, как в его время, а теперь эти слова мало кого колышат. Появилось новое поколение «яппи», для которых главное - личный успех. Тем более американцев мало трогает, что происходит в других странах. Однажды я рассказывала своим американским друзьям, - семейной паре М.Б. и К.Б. о том, как теперь плохо в России. М.Б. слушал меня, слушал... и вдруг не без иронии - спросил:
- А должен ли я об этом волноваться?
В другой раз заметил:
- Хорошо, что вас там теперь нет.
США любят упрекать, почему они освободили только Кувейт, а не весь Ирак от Саддама Хусейна, почему до сих пор не уничтожили Фиделя Кастро, почему никак не разберутся с сербами?.. На эти вопросы мне хорошо ответила одна дама, которой я пыталась объяснить, как страдает многомиллионный советский народ.
- Я не хочу, чтобы мой сын шел умирать, освобождая Россию /Кубу, Китай. и т. д./
С этим не поспоришь. Жизнь отдельного человека - здесь величайшая ценность. Когда маленькая девочка Джессика Маклур провалилась в колодец, вся Америка в течение трех дней не отходила от телевизора: затаив дыхание, смотрели, как ее спасали. Да что Джессика! Здесь кит как-то заплыл в бухту и не мог бедный выбраться в океан. Американские ученые ему помогли. И опять здешняя публика с волнением за этим наблюдала.
Учебный год кончился, и я снова осталась без работы. У меня были только три частных урока русского языка.
Мой ведущий дал мне направление в аптеку-магазин, там требовался продавец. Я радостно туда помчалась: коробочки... с красивыми этикетками... Хозяин меня выслушал и сказал:
- Вы знаете английский, но вы говорите книжным языком, а мои клиенты разговаривают на слэнге.
- Я могу понять кого угодно, работала со студентами из разных стран.
- Я не сомневаюсь, что вы поймёте моих клиентов. Боюсь, мои клиенты не
будут понимать вас.
Я оказалась то, что в Америке называют overqualified.
- Сначала надо вымыть полки,— продолжал хозяин.
Я послушно киваю. 
- Потом разложить товар... 
Я снова киваю... а он смотрит на меня с недоверием: вид у меня той самой 
леди, которая мочалки в руках не держала.
- Сколько вам лет? — спросил он.
Так, как я молодо выглядела, я нахально соврала:
- Около тридцати.
Хозяин аптеки не постеснялся мне возразить:
- Вы не выглядите на тридцать.
Естественно: я была значительно старше.
То же самое повторилось, когда меня послали в булочную. Хозяин на меня взглянул и мгновенно понял: я не затем приехала в Америку, чтобы продавать хлеб в его пекарне.
Был со мной и такой случай: я познакомилась с официанткой еврейского ресторана «Даймонд».
- Могу ли я у вас работать посудомойкой? — спросила я её.
- У нас этим занимаются чёрные. We cannot mix the blacks and the whites in the same kitchen. А однажды я прочла в газете объявление, что в одной компании требуется solicitor /работник, предлагающий товары по телефону/. Когда я туда пришла, менеджер мне сказал: на одно место претендовали чуть ли не сто человек. 
Организация, посылавшая меня на конференцию, прислала мне информацию о том, что преподаватели русского языка требуются в военном институте в Монтерее. Они там требуются всегда. У них тоже сорокачасовая рабочая неделя, а я по школьному опыту знала, что для меня это неприемлемо. В университете у профессора не бывает более трех уроков в день, а публикации для меня - не проблема.
Было также место в университете в Лос-Анджелесе. Я испугалась калифорнийской жары /в Кливленде все-таки бывает зима/, боялась оторваться от еврейской общины города Кливленда, которая дала мне гарант /я была здесь одна, без родственников/, мне начали лечить и протезировать зубы в Mount Sinai госпитале. Словом, я не знала, что делать. Как вдруг я получаю из Кливлендского штатного университета, который в прошлом году прислал мне отказ, анкету. Я обрадовалась, зачем мне ехать в Калифорнию если осенью я стану работать в Кливленде. Я тогда еще не знала, что анкеты здесь собирают для коллекции, на всякий случай. В России вам предлагали написать заявление и заполнить анкету, когда было уже ясно, что вас на работу берут. Когда я осенью позвонила в университет, заведующий кафедрой был удивлен, что предложение заполнить анкету я буквально приняла за предложение мне работы. Оказывается, они просто обновляли файл. Моя анкета лежит у них и по сей день.
Между тем я познакомилась с еще одним учебным заведением Институтом искусств на сей раз не в качестве преподавателя. У меня классические черты лица так, по крайней мере, считают художники. В России они подходили ко мне чуть ли не на улице и просили позировать. У меня было много друзей художников, и там я это делала бесплатно. Здесь я стала подрабатывать в качестве натурщицы в Институте искусств. Помимо денег, мне было интересно, как в Америке преподают искусство. Первое отличие: в Институте нет никаких теоретических предметов, не только диамата или политэкономии, но даже истории и теории искусства. Теорию преподаватель объясняет в процессе обучения. Студент сам выбирает себе предметы. Например, в понедельник у него рисование, во вторник он берет живопись, может и не брать — это его дело, в среду — акварель или скульптура... Студент уже в первый год обучения имеет полную свободу в смысле формы. Преподаватель только осторожно направляет его. Ему дают возможность свободно развиваться, его не калечат соцреализмом. Необязательно рисовать похоже.
Позировать надо было шесть часов в день с перерывом на ланч. За перерыв не платили. И опять я не встречала в России художника, который бы рисовал шесть часов подряд и при этом одну и ту же модель. И обучение, и труд в Америке во много раз интенсивнее, чем в России.
Работа эта не была регулярной т.к. позировала я только для портрета т.е. одетая, иногда в живописный костюм, который сама придумывала. К позированию я тоже подходила творчески. Платили мне гроши /это не фотография/: минимум заработной платы, который тогда был 2 доллара, 50 центов в час.
Общине приходись мне помогать. Моих денег хватало только на пропитание, а надо было еще платить за квартиру. В России я платила квартплату 9 рублей. Здесь моя студия сначала стоила 80 долларов в месяц. Хозяин каждый год повышал квартплату на 10 долларов, потом дом продали, и новые хозяева повысили плату сразу на 20 долларов. Теперь я уже платила 150.
Я выписала в библиотеке адреса университетов в штате Огайо и других главных университетов страны и безнадежно посылала туда документы. 
Свободной вакансии преподавателя русского языка нигде не было.
Одновременно я посылала в русскоязычные журналы свои рукописи и тоже получала отказ. Никто не хотел печатать мои киносценарии. 
Общине надоело ждать, когда я устроюсь на работу профессором. Они дали 
мне направление на фабрику музыкальных инструментов.
Я туда пошла и спросила, могу ли я у них работать полсмены? 
Мне ответили - нет.
Не знаю, чем бы это все кончилось, но как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло. После сложной медицинской операции, от неустроенности, тежелых переживаний в связи со смертью в Москве мамы у меня сделалась депрессия, добавилось вредное действие сильных лекарств, которые мне выписывали американские врачи. От них у меня нарушился сон. Все это вызвало рецидив старой болезни. Община стала хлопотать для меня об инвалидности. Я не сразу на нее согласилась. Я хотела быть «лучше богатым, но здоровым, чем бедным и больным». Но что было делать? По специальности устроиться не было возможности, а работать физически я была не в состоянии. Примирилась я с инвалидностью только после одного случая. Я послала свои документы в один из университетов, где требовался преподаватель русского языка, и не указывалось, что нужно PHD, а только быть «good with students». У меня была блестящая характеристика от австрийских студентов. Ответ пришел более чем вежливый: «Мы сознаем, что много прекрасных людей ищут академическую работу, которой теперь так мало». Могла быть сотня причин, почему на это место взяли не меня, а другого, но я почувствовала, что этой причиной был мой уже немолодой возраст. Мне было за сорок. К тому же, профессор университета должен каждый год заключать новый контракт. Будет ли он продолжать работать — зависит прежде всего от количества студентов, записавшихся на его курс. Только после многолетней работы в одном и том же /если ему повезет/ университете он может получить tenure т.е. постоянную должность.
Конечно, я думала, что становлюсь "инвалидом" не надолго. Вызволю свои рукописи, начну публиковаться, и будут у меня деньги. Неожиданным образом моя жизнь в Америке устроилась: мне дали инвалидность, а с ней и пособие SSI. Каждый год к пособию прибавляют 4 процента на рост дороговизны. Денег мне хватает. Еда в Америке стоит недорого. Одежда – тоже не проблема. В противоположность Европе здесь наряду с дорогими магазинами есть дешевые, рассчитанные на бюджет малоимущего. Я переселилась в прекрасную квартиру one bedroom /фактически две комнаты/ в новом только что выстроенном доме, за которую плачу 30 процентов своего дохода. Остальное доплачивает государство. Имею Medicaid - медицинскую страховку, оплачивающую визиты к врачам, выписываемые ими лекарства и госпиталь, если больной туда ложится.
Все это стало для меня возможным потому, что социальные программы, существующие в Америке давно, стали распространяться и на русских эмигрантов. Добились этого демократические политики. Вот почему, став американской гражданкой и думая не только о себе, но и о других unfortunated /неудачливых/, я не будучи социалистом, голосую за демократов.
В нашем доме, помимо пожилых людей /старше 60/, живут инвалиды, ставшие ими с детства. Пособие инвалид получает пожизненно, ему не требуется, как в России, каждый год проходить комиссию ВТЭК.
Два раза в неделю жильцов нашего дома на специальном автобусе возят в супермаркет, ко многим приходит home attendant убирать квартиру, некоторым приносят готовые обеды. Инвалиды и старики могут здесь вести independent living /независимое существование/, а не сидеть, как в России, на шее у родных, если они есть.
С другой стороны, несколько лет назад в США вышел закон, запрещающий дискриминацию инвалидов при приеме на работу. Если инвалид в состоянии данную работу выполнять, ему не имеют права отказать. Будет ли он получать пособие в прежнем объеме, зависит от его заработка. Некоторые инвалиды, живущие в нашем доме, работают. Более того, здесь не рекомендуется употреблять само слово "инвалид", чтобы не обидеть больного человека. Я читала специальную инструкцию на эту тему. По отношению к слепым следует говорить «человек с проблемами зрения», по отношению к глухим – «человек с ограниченным слухом». Недавно инвалиды в колясках получили возможность ездить городским транспортом. Когда на остановке стоит такой инвалид, водитель автобуса спускает для него специальную панель, по которой тот поднимается в автобус, откидывает два места и пристегивает коляску инвалида ремнями. Остальные пассажиры терпеливо ждут.
Америка — гуманная страна. Помимо правительственных программ помощи, в ней уйма частных благотворительных организаций, чего, увы, все еще нет в России. С тех пор, как я живу здесь, я не испытываю больше страха перед будущим, который у меня всегда был в Советском Союзе. Я даже восстановила до некоторой степени свое здоровье. Не боюсь "республиканской революции", собирающейся отменить целый ряд социальных программ. Я живу здесь 20 лет и знаю: в Америке человеку не дадут умереть с голоду, и не оставят его без крова. Мне могут возразить: а бездомные? Все знают, что в Америке они есть, никто этого не скрывает. В СНГ их сейчас в десятки раз больше. Бездомными здесь оказываются люди, психически больные, наркоманы... которые не поддаются социальному учету. Те, кто винят в этом американское правительство, не понимают, что такое — западная демократия. Для бездомных здесь существуют специальные приюты /shelters/, были случаи, когда государство платило, и немалую сумму, за отель, где бродяжки могли переночевать. Прогнать бездомного с улицы и более того, арестовать его, как это бы сделала в прошлом советская милиция, полиция здесь не имеет права. Однажды я ехала рано утром в Нью-йоркском сабвее, растянувшись на сиденье, спал бездомный, а едущие на работу пассажиры, вынужденные из-за этого стоять, боялись его потревожить. Бывший мэр Нью-Йорка Коч отправил одну бездомную, которая ночевала на улице, делала под себя... в психиатрическую лечебницу. Она подала на него в суд за нарушение ее конституционных прав... и стала знаменитой на всю Америку. Фил Донахью пригласил ее вместе с ее адвокатом на свое шоу. Перед этим какая-то парикмахерская бесплатно сделала ей прическу, ей мгновенно нашли работу секретарши, а Гарвардский университет пригласил ее у них выступить. Мне было смешно слушать, как на шоу она возмущалась, зачем прохожие, когда она лежит на улице, бросают на нее /буквально/ деньги /какое они имеют право!/, ей достаточно 10 долларов в день. Я живу на три. Если бы она сама обратилась в социальную службу, ей бы нашли работу, жилье или бы оказали другую помощь. Но в том то и дело, что бездомные не обращаются к социальным работникам. Они, если так можно выразиться, погрязли в своей «бездомности», привыкли к этому образу жизни и не представляют себе другого. Конечно, у каждого из них своя история: почему они оказались на улице.
В 1980 году я получила американское гражданство и неправдами под вымышленной девичьей фамилией и выдуманной биографией /уехавших по израильской визе тогда не пускали/ прорвалась с риском сесть там в тюрьму в Москву в качестве туриста. Там под одеждой сквозь двух милиционеров пронесла свои рукописи в Американское посольство. И только через два года получила их в государственном конверте по почте... из Финляндии.
В 1982 году сюда приехал мой отец. Нам сразу предложили освободившуюся двухбедрумную квартиру. Здесь не полагается отцу и дочери спать в одной спальне. Отец прожил в Америке счастливо шесть лет. Побывал в Нью-Йорке, Вашингтоне, увидел Диснейленд, который всегда мечтал посмотреть, Ниагарский водопад, Канаду... Побывали мы с ним и в Израиле. До приезда отца я не путешествовала.
После вызволения рукописей снова начались «хождения по мукам»: посылка их в редакции. Сценарии по-прежнему не принимали. Рассказы были опубликованы в русскоязычных журналах. Между прочим, многие из них потом прекратили свое существование. «Литературный курьер» дожил до 12 номера, «Точка зрения» /издаваемая женщинами/, дошла только до третьего, «Новый американец» издавался два года под редакцией Сергея Довлатова и некоторое время после. «Стрелец», издаваемый Александром Глезером, просуществовал несколько лет. Больше всего я сотрудничала с «Журналом» Виктора Доброва. Он публиковал мои расказы, написанные здесь о жизни эмигрантов. «Литератрный курьер», «Точка зрения», «Стрелец» гонораров не платили. «Новый американец» и «Журнал» платили немного. Самое большее, что я получила от «Журнала» за рассказ — 100 долларов. Но и он в конечном счете вышел из бизнеса. Были журналы «Время и мы», и «Вестник» , но и они перестали существовать.
Зато появилось много локальных газет.
О печатании книг за счет русскоязычных издательств /их было раз два и обчелся, и бедны они были, как церковные крысы/ не могло быть и речи. Отец взял бразды правления нашего хозяйства в свои руки, и путем строгого режима экономии мы накопили деньги на издание моей первой книги. В Америке существует пословица: «Publish or perish» /опубликуйся, или погибни/. Обошлось мне это в четыре с лишним тысячи долларов.
В 1984 году вышел мой сборник киносценариев и пьес «Погибшая в тылу», т.е. через десять лет после моего приезда в Америку и через двадцать пять после написания первой вещи из этой книги.
Расходы на книгу остались неокупленными. Книги здесь по сравнению с Советским Союзом стоят дорого. Покупают их в основном библиотеки и славянские кафедры университетов. Читателей у нас здесь тоже маловато, если не сказать, почти нет. Читают только пожилые люди. Молодежь перешла на английский язык. Большинство из них вообще перестали читать книги. Им некогда: они делают деньги.
Читатели мне делали комплименты: «Спасибо за гениальную книгу», «Прекрасная книга», «В восторге от вашей книги»... В Новом русском слове» была на нее хорошая рецензия. 
Я стала с надеждой посылать свою книгу в американские издательства, и увы, получала отказ. Той сенсации, которую я лелеяла во дни своего жуткого подпольного существования в Советском Союзе, ее удостаивались другие диссиденты, не состоялось. Для этого мне надо было, живя там, передать сюда свои рукописи. Меня бы посадили в Союзе в тюрьму или сумасшедший дом, где я бы, наверняка, погибла, зато была бы посмертная слава. Когда ты уже находишься здесь, ты интереса не представляешь. Возможно, мою книгу отвергали потому, что это были киносценарии - мой основной литературный жанр. Я страдаю из-за своего литературного новаторства. Как бы там ни было, рухнула надежда жить литературным трудом. Пришлось с этим смириться.
В 1988 году я снова за свои деньги издала сборник рассказов «Корабль любви». Кроме рассказов, написанных подпольно в СССР, туда вошли также рассказы, написанные уже здесь о жизни эмигрантов. Помимо журналов, некоторые из них публиковались в Кливлендской двуязычной газете Our Word /«Наше слово»/. 
С одобрения американских друзей я попыталась послать эти переводы в американо-еврейские журналы, такие, как Hadassah, Jewish monthly и др., думая, они их заинтересуют. Увы, в Америке, как в свое время в СССР, не любят пессимизма. Собственно, мне незачем было их туда посылать. В справочнике «Литературный рынок» под названием Hadassah было написано: журнал принимает документальные истории и художественные рассказы, утверждающие позитивные еврейские ценности. 
«Don't write about your old mother in the new country». А я именно на эти темы и пишу.
За последние годы я издала еще две книги, одну в России. Там вышел мой сборник «Боже, благослови Америку!», куда вошли новые рассказы и кинотрилогия об эмигрантах. 
В 1995 г. в США был опубликован мой дневник с картинками «Сто дней в России».
В 2003 г. Еврейская федерация г. Кливленда издала сборник местных русских писателей «Луч». Туда вошли 14 авторов, в том числе и я. В этом сборнике опубликованы три моих рассказа, один переведён на английский язык.
В 2007 г. я издала книгу «Пограничная ситуация». Наряду с рассказами и очерками в неё вошли также статьи на различные темы-дискуссии на страницах русскоязычных журналах и газет США.
Порой мне бывает горько сознавать, что я постоянно тружусь и вместе с тем не зарабатываю своим творчеством, а вынуждена находиться на иждивении американского государства. Что же, не я одна. Многие эмигрантские писатели и люди других творческих профессий, приехавшие сюда, как и я, в немолодом возрасте, находятся в таком же положении.
Зато я делаю много волонтерской работы. Мои соседи — соотечественники не знают английского языка, и я являюсь посредником между русскими жильцами и администрацией нашего дома. Я по существу много лет бесплатно работаю координатором, переводчиком, социальным работником... за что и награждена несколькими грамотами.
Однажды я пошла на семинар поэзии в городскую библиотеку и там познакомилаь с американскими поэтами, стихи которых либо опубликованы в местной печати, либо не опубликованы вообще. Мне объяснили, /вернее, я всегда это знала/, что здесь есть свой андерграунд — некоммерческое искусство. Его представителям: режиссерам, художникам, актерам... едва ли лучше, чем мне. Из одного андерграунда я попала в другой.
Конечно, мне бы не хватало денег на издание моих книг, если бы я не подрабатывала. Время от времени я работаю в качестве переводчика в совместной американо-русской фирме «Америсочи», продолжаю позировать в Институте искусств.
В 89—90—91 годы я преподавала русский язык в Кентском университете. Ездила, как и многие американцы, на работу в другой город. Там я познакомилась с американскими студентами. Русской писательнице Татьяне Толстой они показались «здоровыми голубоглазыми балбесами». Она же обозвала Америку бездуховной страной, обществом, где нет культуры. Я этого мнения не разделяю. Не могу сравнивать американских студентов с русскими, ибо общалась с теми давно, во времена собственного обучения в МГУ. Конечно, европейские студенты, с которыми я много работала, от них отличаются: те интеллектуальнее, культурнее, более начитаны, многие знают несколько иностранных языков, успели объездить Европу, благо путешествовать там из страны в страну — не проблема. Зато американские студенты более ориентированы в жизни, знают, зачем учатся и чего хотят. Ето другая культура. Если здесь такая плохая система образования, /как полагают многие/, то возникает вопрос: почему в течение нескольких десятилетий Нобелевские премии по различным наукам получают американские ученые?
Нельзя назвать бездуховной страну, где большинство населения верит в Бога, где столько церквей, синагог, храмов... и где мирно сосуществуют столько этнических групп и различных религий.
В нашем доме живут американцы англосаксонского, итальянского, еврейского, азиатского и афроамериканского происхождения. Мы живем в полнейшей дружбе. Когда бывают еврейские праздники: Рош Ашона, Ханука... администрация и жильцы дома нас поздравляют: вывешивают специальные открытки. Когда бывают христианские праздники: Рождество, Истер /католическая Пасха/ то же самое делаем мы.
И культура здесь есть. В ней имеются некоторые своеобразия. Культурные учреждения, как и культурные мероприятия, базируются здесь территориально и идеологически вокруг университетов. В каждом есть свой симфонический или духовой оркстр, своя художественная галерея, свой драматический театр. Район, в котором я живу, так и называется University Circle. На сравнительно небольшой территории помимо университета, с его многочисленными факультетами, Института искусств, двух музыкальных школ есть несколько библиотек. В одной из них имеются русские газеты, журналы и книги. В нашем районе несколько музеев: Музей искусств, Музей природы, Исторический музей, Музей здоровья, Детский музей... Это так называемые nonprofit организации. Поддерживает их государство, различные фонды, частные пожертвования и члены клубов при этих музеях. В каждом музее регулярно бывают свои культурные мероприятия. В Музее искусств можно послушать лекцию, посмотреть видеофильм... Каждое воскресенье — органный концерт. И все это бесплатно. Есть в нашем районе «Синематека», где идут иностранные фильмы, в том числе и новые русские. В Кливленде /дом его филармония/ в нашем районе находится всемирно знаменитый симфонический оркестр. Каждые два года в Институте музыки проводится международный конкурс пианистов, На-днях в нашем городе открылся первый в стране Музей рок-н-рола. 
Те, кто утверждает, что американцы бескультурны, не сталкивались с американской интеллигенцией.
В каждой стране есть массовая культура и элитарная. Америка в этом плане — не исключение. Стоило русскому народу пожить несколько лет свободно, как вся его «духовность» улетучилась. Книги нынче в России читают преимущественно эротического содержания или детективы, кино стали снимать по образцу худших американских боевиков с драками, насилием и убийствами. Уродливые явления, которые есть здесь, проявляются там еще уродливее. 
Американцев, которых я знаю, никак нельзя назвать бескультурными или 
бездуховными. Каждый год они приобретают абонементы в филармонию, состоят членами одного или нескольких музеев, учатся на различных вечерних курсах /не для профессии, она у них есть/ и за исключением новостей и передач образовательного канала, как правило, не смотрят телевидения с его массовой культурой. 
Моя американская приятельница в прошлом году взяла отпуск за свой счет на год, чтобы изучать историю искусства, объявив, что важно прожить жизнь не богатым, а богаче. Причем она не знала, сможет ли после отпуска вернуться к своей прежней должности.
Не так давно я встретила на party американку, которая выйдя на пенсию, поступила учиться в университет. В США пожилые люди, senior citizen, как здесь их почетно называют, могут учиться в колледжах бесплатно .
А на днях я была посрамлена. У нас есть общество OASIS, которое проводит лекции и семинары для пожилых людей. Был объявлен цикл лекций о России. Я решила на них записаться, но предварительно узнать, будет ли кворум, чтобы не пропал членский взнос в 14 долларов, если лекции не состоятся. Когда я пришла регистрироваться, число участников семинара о России было уже заполнено, и 40 человек записались дополнительно на waiting list.
В США нет министерства культуры, но есть государственная организация National Endowment For The Art, которая выделяет средства культурным учреждениям, раздает гранты на нужды искусства. Республиканцы хотят эту организацию упразднить.
Но даже, если National Endowment For The Art перестанет существовать, культура в Америке не погибнет. Она во все времена во всех странах поддерживалась меценатами. В Америке огромное количество фондов и частных лиц, которые постоянно жертвуют немалые суммы на различные культурные проекты. Деньги эти списываются с налогов, так что государство и тут в некоторой степени косвенно финансирует культуру. 
Между прочим, культура не нуждается в опеке, она нуждается в свободе. Там, где государство держало культуру в руках /Гитлеровский и Сталинский тоталитарные режимы/, она превращалась в идеологизированную служанку.
Когда Илья Эренбург после первого съезда советских писателей в 1934 г. приехал во Францию, ему там с иронией заметили: вы проявляете такую заботу о литературе, что того и гляди задушите будущего Шекспира. В Америке таланты не душат. Они вольны развиваться. А каким путем талант пойдет, зависит в основном от него. Потребности общества разнообразны. Даже если твой культурный проект в той или иной области сейчас не покупают, не исключено, что может найтись спонсор, который его поддержит. 
Помимо невозможности публиковать свои произведения, я задыхалась в СССР от недостатка информации. Здесь ее сколько угодно. Разумеется, она доступна в основном тем, кто знает английский язык. Я специально им не занималась или занималась мало. Что вошло мне в уши, то вошло. Во всяком случае, я владею английским языком настолько, что могла бы читать в оригинале американских писателей, /а если бы читала, знала бы язык лучше/. Я не могу себе позволить тратить время на чтение толстенных романов Нормана Мейлера, или трудных по языку произведений Джона Апдайка. Я с самого начала понимала, что американским писателем мне не стать /для этого надо было эмигрировать в другом возрасте/ и боялась, и боюсь потерять русский язык. Поэтому ограничиваюсь чтением русских, или переведенных на русский язык книг. Американские газеты и журналы просматриваю.
Я не принадлежу к тем, кому требуется перевод американских телепередач. Для них здесь существует уже несколько лет русское радио и русское телевидение. Я все понимаю и, между тем, чувствую себя инвалидом на одно ухо. Не всегда могу разобрать слово, иногда не улавливаю его смысл, не зная тонкостей языка. Так я пошла в кино посмотреть пьесу «Генрих Пятый» /я люблю Шекспира/ и за исключением любовного диалога Генриха и Кетрин, ничего не поняла.
Мне казалось, что покинув Москву — столицу СССР, я несколько опровинциалилась. Когда в Москве в конце 50-х годов была выставка Пикассо, я стояла два часа в очереди, чтобы на нее попасть, но я ее видела. В Нью-Йорке несколько лет назад была большая выставка этого художника /почти все его работы/. В Кливленд её не привезли. Чтобы посмотреть в Москве голландскую выставку цветов, я потратила в свое время три часа на очередь.
Что ж, я восполняю эти пробелы во время своих путешествий. Картины Пикассо я посмотрела в его Музее в Париже, голландские тюльпаны видела в Амстердаме, а новый мюзикл Эндрю Ллод Уэбера "Sunset Boulevard" который идет на Бродвее, но в Кливленд еще не попал, я смотрела и слушала в Лондоне.
Хотя я не нажила здесь ни денег, ни славы, я эту страну люблю. Каждый раз, возвращаясь из Европы, или России, когда я приземляюсь на американской земле, мне хочется «во весь голос» запеть песню, которая в США стала вторым гимном: «God Bless America, My Home Sweet Home»!

1995 г.

Written by Tamara Mayskaja on 1995 /emigrated from Moscow, Soviet Union to Cleveland, United States 1974/
Сайт Тамары Майской – HTTP://TAMARAMAYSKAJA.ATSPACE.COM