КАК Я УЕЗЖАЛ В ЭМИГРАЦИЮ

Story posted on April 10, 2009 at 3:16 PM

Все мы в разное время и с разным настроением уезжали в эмиграцию. Одни тяжело отрывались от родной земли, плакали и страдали – ехали за детьми, только бы не остаться одинокими. Другие легко и весело перебирались в Новый Свет, нисколько ни о чем не сожалея.

Так же и наши воспоминания. У кого-то на долгие годы осталась в душе горечь расставания с прошлым, ностальгия до сих пор не дает ему спать спокойно. Другой давно уже забыл то трудное время отьезда, тяжбы с ОВИРом, сложности с таможней и пограничной службой.

Москва вздрогнула, встрепенулась и замерла, распахнув глаза и разинув рот от удивления. Никогда еще она не видела такого количества шортов, футболок и маек с целым вернисажем звезд, серпов-молотов, орлов и тигров. Москва бурлила, кипела и искрилась всеми цветами политической карты мира. Немцы, французы, англичане, индусы – кто только не воспользовался временной слабиной Железного занавеса, приподнявшегося жарким летом 1957 года благодаря Московскому международному фестивалю молодежи и студентов.

Но для нас, русских евреев (по паспорту), особой экзотикой были делегаты из далекой таинственной страны Израиль. Вместо привычного газетного облика крючконосых сионистских врагов свободолюбивого палестинского народа перед нами предстали на летних эстрадах стройные миловидные девушки - танцорки, певицы, артистки. А на стадионах и в плавательных бассейнах играли мускулами крепкие загорелые парни из спортивного клуба Маккаби. 

В Сокольниках возле одной из площадок, где выступал израильский танцевально-инструментальный ансамбль, я встретился глазами с приятным молодым человеком, который, как вскоре оказалось, довольно бегло говорил по-английски. Приглядевшись, я увидел у него на лацкане пиджака небольшой значок с израильским флагом. Увы, мои ничтожные языковые познания английского не позволили толком разобрать, что он говорил. Но все же я понял: этот человек журналист и живет в Тель-Авиве. Краснея и заикаясь, я попытался ему как-то сказать, кто я и что я.

Неожиданно из-за угла здания, где мы стояли, появился крепко сбитый высокий человек в сером костюме. Он медленно направился в нашу сторону. Шел ли к нам ? Оказалось, нет – поравнявшись, он просек нас внимательным взглядом и проскользнул мимо. Увидев издали этого человека, мой новый знакомый изменился в лице и сразу же прервал разговор. Он оглянулся, опасливо посмотрел по сторонам, потом вдруг достал что-то из-за пазухи и быстро сунул мне в руку. Я пощупал пальцами – это был продолговатый и тонкий бумажный конверт, я хотел было его рассмотреть, но израильтянин испугано покачал головой. Тогда я торопливо сунул его во внутренний карман брюк. Мы расстались.

Только дома я понял, что у меня в руках моя собственная Судьба. Этот небольшой почтовый конверт с целофановым окошком на лицевой стороне содержал маленький пакетик с землей моих праотцов. Раскрыв его, я увидел официальное Приглашение воссоединиться с семьей какого-то моего дяди Тевье и тети Цили.                           

Что сказать ? Нет, не воспользовался я свалившейся мне с неба возможностью изменить свой жизненный путь. Отнесся я к этому израильскому Вызову совершенно наплевательски – бросил куда-то на книжную полку и почти забыл. Поэтому и прожил свою жизнь, наверно, не там, где мне было уготовлено, и не так, как было мне предначертано. Может быть, отсюда и большинство моих невзгод ?

Кто-то другой, какой-то мой приятель тех лет, куда более прыткий и дальновидный, на одной из очередных попоек-вечеринок утащил из моего дома этот судьбоносный конверт. И наверно, давно уже вместо меня построил свою жизнь достойнее и удачнее, чем я.
А может быть, и нет.                                                                   
 
Во всяком случае, совсем в другое время, на совсем другом витке истории моя старшая дочь Лена исправила ту мою давнюю ошибку, вырвала корень нашего рода из земли российской и перебросила его через океан.

Этим корнем, а точнее, корешком, был маленький годовалый Сенечка, и не подозревавший, какую важную роль ему уготовлено судьбой выполнять. Лениво посасывая соску, безразличым сонным взглядом он созерцал историческую шереметьевскую сцену прощания его родителей с матерью Родиной. А те тоже без особого сожаления отбросили свое прошлое, как старые изношенные ботинки. В том числе и главную московскую ценность - квартиру, доставшуюся им от нас с женой путем сложных разменов, сьездов, разьездов и даже развода.
 
Однако, российская история конца ХХ века была столь скоротечна, что спустя три года уже снова все изменилось. И наша младшая дочь Инна с моей женой Изой уезжали в эмиграцию совсем из другой страны и совсем из другого измерения времени.

К концу 1992 года московский международный аэропорт Шереметьево-1, начихав на географию, переместился из центра Державы на опушку глухого дремучего леса. Здесь, на Большой дороге, неплохо устроилась банда разбойников - робингудов, бессовестно грабивших тех, кто переходил кордон, в том числе, и границу дозволенного. Понятие последнего было нечетким, размытым всякими сложными правилами, инструкциями, указаниями. Например, запрещалось провозить ковры ручной работы, книги издания до 1948 года, иконы, картины, часы, ожерелья, браслеты, серьги, в общем, все то, во что вкладывали когда-то свои сбережения наши бабушки и мамы, зная сколь ненадежны советские деньги.

Если бы эти мерзавцы только грабили, если бы они только отнимали, но они еще и унижали, оскорбляли, доводили людей до истерики, до инфарктов и инсультов. Я никогда не прощу им слез моей Инночки, моего ребенка, прощавшегося с детством, юностью, с любовью, которая тогда казалась ей самой важной и самой главной в той ее жизни.

 Прозвонив ее своими жужжалками, они обнаружили у нее в джинсах бабушкины золотые часы, обсыпанные бриллиантовой крошкой. Тут же был вызван старший начальник - синемундирный красномордый таможенник.

Он брезгливо взял двумя пальцами часы за цепочку, достал лупу и стал разглядывать клеймо на крышке. После этого, ни слова не говоря, положил часы в полиэтиленовый пакет и сунул себе в карман. Потом он окликнул громоздившуюся за проверочной стойкой высокую женщину с лошадиной физиономией и кивнул в сторону Инны.

Та подхватила мою дочь под локоть и потащила за собой. Увидев это, я не выдержал и бросился наперерез. Но на моем пути сразу же возник грузный широкогрудый охранник.

- Вы куда, гражданин, читать что ли не умеете ? – грубым голосом произнес он. – Это запретная для пассажиров зона. Давайте, давайте отсюда, по-хорошему.

Я отошел в сторону, а тетя-лошадь завела мою Инночку за невысокую матерчатую перегородку, стоявшую в углу зала, и я услышал оттуда приглушенные рыдания моей бедной девочки. Ее раздели почти догола и осмотрели все детали тела. Сволочи!

Потом таможенники стали потрошить весь багаж, на плотную укладку которого было потрачено столько времени и сил. Все чемоданы, баулы, коробки мы дома тщательно упаковали, многократно переложили, взвесили и крепко обтянули ремнями, веревками и клейкой лентой. Теперь все это было разорено, развязано, раскрыто, распузырено.

Синемундирный таможеник с бульдожьей мордой перебрал платья и рубашки, переворошил нижнее женское белье. В одном чемодане он увидел серебряные ложки и отобрал их.

Когда он закончил эту долгую унизительную процедуру, пришлось все укладывать обратно, уплотнять, связывать и с огромным трудом закрывать замки.

А время шло, до кончания регистрации оставалось не больше десяти минут. Сзади напирала толпа следующих жертв грабежа, а таможеники и не думали отдавать отобранные для проверки документы и билеты. Напряжение нарастало. Я не выдержал и подошел к сидевшему за отдельным столом старшему начальнику, бесстрастно рассматривавшему какие-то бумаги. Он даже не взглянул на меня. Я постоял немного, нерешительно потоптался на месте и, не дождавшись пока он освободится и обратит на меня внимание, сказал:
- Что же вы не возвращаете нам билеты ? Ведь уже идет посадка в самолет.

Он поднял голову, посмотрел задумчиво куда-то в сторону, потом провел по мне невидящими глазами и процедил сквозь зубы:
- Пока штраф не заплатите, никуда не улетите. 
- Сколько надо ? – спросил я.
- Сто, - ответил он.

Я тут же полез в карман, вытащил кошелек и отдал ему деньги. Конечно, никакой квитанции мне выдано не было. Кстати, также, как и за те отобранные у дочки часы с бриллиантовой обсыпкой.
 
Прошло еще 5 лет, и я тоже созрел для отьезда. Как перезрелое ньютоново яблоко, я упал (нет, не на голову, если бы на нее!) прямо в руки, в грязные лапы новых бандитов с большой аэропорто-Шереметьевой дороги. Когда тягостные сомнения, тягомотные оформления и тяжелые сборы были позади, я в первой попавшейся газете нашел красочный рекламный призыв :
 
Транспортная компания «ГЕРМЕС» 

с многолетним стажем успешной работы в области пассажирских и грузовых   еревозок предлагает свои услуги по доставке в международный аэропорт Шереметьево багажа и пассажиров, отьезжающих на ПМЖ. 

Гарантируется надежность транспортировки и сохранность багажа при погрузке-разгрузке.

Самые низкие цены !

Возможна помощь при прохождении таможенного досмотра.

Контакт по телефону :
Естественно, больше всего меня привлекло последнее обещание, и я тут же набрал указанный номер. Приятный женский голос сообщил, что компания «Гермес» очень рада со мной сотрудничать, что она выделяет мне удобный многоместный «РАФик» и двух грузчиков, которые во всем мне помогут, в том числе и в том самом. Какая стоимость ? Ниже нигде не найти – всего 350 тыс. И никаких предоплат, деньги можно отдать перевозчикам прямо на месте по завершении доставки.

И вот он настал этот роковой час «Х». В полуопустевшую осиротелую квартиру вошли два здоровых амбала, один, постарше, в коротенькой дубленке, другой, молодой краснощекий, – в болоньевой куртке и нерповой шапке. Они ловко подхватали чемоданы, баулы, коробки и быстро снесли их вниз.

«Во, дают, - подумал я, - мне чемодан и двумя руками еле удается от пола оторвать, а они вон в каждой руке по баулу держат.»   

Потом махнула мне старинным шлемом на прощанье пожарная каланча в Сокольниках, кивнул модернистской папахой Северный вокзал, и короткой дугой крутанулся под колесами машины кусок Садового кольца. А там, за пожухлыми сугробами Речного порта, разнокалиберная разношерстная Москва стала медленно перетекать в стройные однотипные кубики спальных кварталов и вскоре вовсе перешла в леса и пашни.

Машина вдруг сбавила ход, выкатилась на обочину и остановилась возле запушенного снегом соснового перелеска. Я обеспокоенно посмотрел на часы, оглянулся на дорогу и спросил с тревогой:

- Что-нибудь с двигателем случилось, или шину прокололи ?   

Старший, сидевший за рулем, сунул в рот сигарету и достал из кармана зажигалку – полуобнаженную женскую фигурку розовой эмали. Он нажал пальцем ей на грудь, и согнутые в коленях ноги в черных чулках широко раздвинулись, между ними вспыхнуло пламя. Старший прикурил, затянулся, пустил струйку дыма и коротко ответил :

- Расчитаться надо.

- Как расчитаться ? – удивился я. – Мне сказали, расчет в аэропорту.

Старший повернул зажигалку обратной стороной, и она оказалась мускулистой мужской фигуркой. Он нажал ей на голову, и снизу выскочило узкое острое лезвие – зазубренный мужской член. Старший поиграл им и процедил сквозь зубы :

- Не знаю, что и кто вам сказал, но у нас вот такой порядок.

Я еще раз с опаской взглянул на нож-зажигалку и полез в карман за деньгами. Вытащил завернутые в бумажку 350 тысяч, протянул Старшему. Тот презрительно смерил меня взглядом сверху вниз и отвернулся, а Младший, криво усмехнувшись, обьяснил :

- Ну, что вы, папаша, шутить изволите ? Кто это в наши времена деревянными расплачивается ? 350 не тысяч надо, а баксов, зелененьких.                              

Я чуть было не поперхнулся. Ничего себе, заявочка – 350 долларов ! Да, если бы я взял обычное такси, то и оно столько не стоило бы.

- Нет, ребята, это не я, это вы шутите, – сказал я. - То, что вы требуете, в шесть раз дороже того, о чем мы договаривались. Так дело не пойдет.          

- Не пойдет, так не поедет, - усмехнулся Старший. – В ПМЖ--у не поедете. – Он зло сощурил глаза и повернулся к напарнику : – Значит, надо понимать, клиент платить за работу не хочет. – Он помедлил немного и раздраженно промычал : - Давай, Вася, разгружай.

Тот неторопливо открыл со своей стороны дверь машины, спустил ноги на землю, потянулся, расправил плечи и направился к багажнику. Открыл его, и через мгновение я услышал, как один из наших баулов звонко шмякнулся об асфальт, и в нем что-то жалобно звякнуло.

- Не спорь с ними, отдай деньги, - испуганно шепнула мне мама. – Ты же видишь, возражать им бесполезно.                                       

Не только бесполезно, но и небезопасно – я снова взглянул на ножичек, которым Старший продолжал небрежно поигрывать. Достать им до внутренних органов все же, наверно, нельзя, но поколоть и покалечить можно изрядно. Мне тут же вспомнилось, что кто-то рассказывал, как такие вот бандюги выколачивали деньги из одного своего должника. Они положили его на гладильную доску, заломили назад под нее руки и привязали веревками. А на голый живот поставили включенный утюг.

Эта сцена с запахом жаренного мяса мгновенно вытолкнула меня из машины. Я отошел в сторону и, повернувшись спиной, достал из-за пазухи заветный нательный мешочек с деньгами и документами. Торопясь и боясь ошибиться в счете, я дрожащими руками вытащил из бумажного пакетика несколько зеленых бумажек и крепко сжал в мокрой от пота ладони.

Старший, не пересчитывая, небрежно сунул их в внутренний боковой карман дубленки, и повернул ключ зажигания. А я подумал: еще и повезло – ведь запросто мог лишиться всех своих валютных резервов, приобретенных с большим трудом и ущербом для здоровья, остатком от продажи машины.
 
Следующий чуствительный удар по моим валютным запасам был нанесен уже в Шереметьеве.

Как трепетал я в тревожном ожидании таможенной инквизиции – пресс памяти о тех тяжелых проводах жены и младшей дочери давил на меня все эти годы. Как трудно было мне расставаться с томом Пушкина («ОГИЗ, 1928 год»), сопровождавшим меня всю мою жизнь и даже ездившим со мной в эвакуацию. С какой прощальной грустью заглядывали мне в глаза мои милые старинные монеты, за долгие годы собранные не в очень большую, но очень дорогую для меня коллекцию.

Но вот странный поворот событий - никаких сложностей переход границы у меня не вызвал.

- Проходите, проходите быстрее, - сказал таможенник в синем форменном мундире, - за вами столько еще народа, не задерживайте, проходите.

И он не заставил открыть ни один чемодан, ни одну коробку или баул. Какого чорта тогда, мы с мамой столько сил, столько здоровья потратили, чтобы переправить через океан какие-то бабушкины золотые побрякушки, серебряные ложки, ножи и стаканчики ? И как мама, бедная, нервничала, когда отдавала их в руки чужих случайных людей. А столько еще всего мы оставили в Москве ( еще не ведая тогда того, что это барахло никому и никогда не понадобится). Было очень обидно. 

Но все равно я ликовал - хоть здесь повезло. Отойдя от таможенной стойки, я снова взгромоздил багаж на тележку, подхватил маму под руку и направился преодолевать последний барьер – государственную границу Российской федерации. Однако, перед ней возник вдруг еще один неожиданный кордон, где здоровенный верзила занимался взвешиванием багажа. Он ставил его сначала на большие напольные весы, а потом сбрасывал на транспортерную ленту для отправки в самолет.

Вот тут-то и возникло новое совершенно непредвиденное обстоятельство.

- У вас перевес, - заявил верзила, возвращая стрелку весов на «0». 

- Как это так ? – возмутился я. – Быть того не может, я взвешивал дома каждый чемодан, каждый баул - все точно, тютелька в тютельку. По 34 килограмма, как положено.

Весовщик скинул наши вещи на пол и, не говоря ни слова, взялся за проверку другого багажа.

Я занервничал, подошел к нему ближе.

- Что же делать ? – спросил я, стараясь унять задергавшееся от волнения веко.
             Верзила снял с весов очередной чемодан, привязал к нему бирку, и, наконец, удостоил меня вниманием. 

- Как чего делать ? Идите, доплачивайте, у вас 9 кило перевеса, - сказал он и показал куда-то в дальний угол аэропорта. – Вон там касса.

Я оставил маму у вещей и, с трудом пробираясь сквозь плотную толпу отьезжающих, побежал к кассе. О, ужас – там толпилась огромная очередь, наверно, таких же, как я, мнимых перевесщиков. Я взглянул на часы - до отправления самолета оставалось не более 20 минут. Какая могла быть касса, какая очередь ? Я бросился обратно. Запыхавшисься, мокрый от пота, я снова подскочил к весовщику.

- Что делать? В кассе много народу, а мы уже опаздываем на посадку, - залепетал я, просительно заглядывая ему в глаза. – Может быть, вы так пропустите? Я заплачу, сколько надо.

- Ваш перевес стоит 200 долларов, - тихо проговорил верзила.

Обиженно сопя и чертыхаясь, я снова вытащил из-за пазухи полотняный мешочек и достал из него еще две зелененькие ассигнации.
 
Потом взревели моторы, аэрофлотовский Ил набрал высоту, а солнце пошло на посадку. Я глубоко вздохнул: слава Богу, осталась позади эта мерзкая рожа сегодняшней России с оскалом звериного капитализма и гримасой двуличного советского социализма. Как и у тысяч моих предшественников, в разные времена пересекавших границу своей горемычной родины, выскочили у меня из школьного уголка памяти старые лермонтовские слова:
 
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ !
И вы, мундиры голубые,
И ты, послушный им народ.