МОЙ ПУТЬ В ЭМИГРАЦИЮ

Story posted on March 13, 2009 at 4:00 AM

Мой путь в эмиграцию начался, когда мне было пять лет. Мы жили в одном из прекраснейших городов мира – Ленинграде, в многонаселенной квартире, которая в XIX веке принадлежала Некрасову Николаю Алексеевичу, знаменитому русскому поэту. Его роскошные апартаменты были разделены перегородками на небольшие комнаты, в которых разместилось десять семейств. А длинный коридор принадлежал куче моих друзей-сверстников.

Периодически наши родители водили нас в кино. И вот на экраны вышел фильм «Чапаев». На нас, мальчишек, любимым занятием которых была игра в «войну», эта картина произвела незабываемое впечатление, и по «просьбам трудящихся» культпоходы на «Чапаева» проводились несколько раз.

В один из вечеров после очередного просмотра я со своим дружком играл в комнате, где жила его семья. Играли, соответственно, в «Чапая». А за столом сидели родители дружка и их гость, который, узнав, что мы были в кино, попросил рассказать о фильме. Роль рассказчика выпала мне, и я, захлебываясь от восторга, начал рассказ о том, как «наши с Чапаевым не боялись белых, наши из пулеметов отбили атаку врагов, наши на конях с шашками...» И вдруг гость, глядя на меня, спокойно сказал: «А ты не наш!» Я от неожиданности остановился, а потом уверенно заявил: «Нет, наш!» и показав на дружка, добавил: «Мы оба наши!» Гость засмеялся: «Он наш, он русский, а ты не наш!»

На меня, пятилетнего мальца, как будто обрушился потолок! Это было мое первое столкновение с национальным вопросом... Обращаясь к родителям дружка, я закричал: «И я русский, и я наш!» Ответом было молчание...

Я заплакал и побежал к отцу. «Они говорят, что я не наш и не русский!» Он посадил меня на колени, обнял, вытер мне слезы и заговорил... Так я узнал, что я действительно не «наш», так я узнал, что взрослые люди, родители моего дружка, могут молчать, когда пятилетнего малыша ставят на свое место...

Эта история крепко засела в памяти и не забывалась, а жизнь неслась и приносила все новые и новые подтверждения того, что я «не наш»...

Страшная беда, свалившаяся на страну 22 июня 1941 г., сразу же ударила и по нашей семье. В начале июля ушел на фронт отец. Всю блокаду он провел на Ленинградском фронте, был ранен, попал в госпиталь. В документе о ранении было пояснение: «на фоне дистрофии». Для ленинградцев эти слова не требовали комментариев... Моего старшего брата мобилизовали в семнадцать с половиной – восемнадцать ему исполнилось уже на фронте. При форсировании Днепра он был ранен, после госпиталя его направили на Тихоокеанский флот, как потом оказалось, для участия в войне против Японии. Призвали его (как и тысячи других мальчишек) раньше срока, а демобилизовали моряка только через пять лет после Победы, т.к. годы участия в войне не засчитывались за действительную службу. Итого с фронтом он прослужил 8 лет и 2 месяца! А мы с матерью все эти годы слушали истории о том, как евреи «брали штурмом Ташкент»!

После демобилизации из армии в июле 1952 г. на вопрос друзей, чем я собираюсь заниматься, я уверенно отвечал, что все решено, завтра же иду подавать документы в Горный Институт. Ответом мне был грустный смех... «Ты что, не знаешь, что большинство ВУЗов для евреев закрыты? Иди пока не поздно в Институт холодильной промышленности!»

Когда на следующий день, придя в этот институт, я ознакомился со списком поступающих, мне показалось, что все 100% фамилий принадлежали-таки «нашим»! А к моменту окончания вступительных экзаменов количество «наших» еще возросло! Это были ребята, имевшие за плечами победы в различных математических и других городских олимпиадах, а также медалисты. Первые, ответив на все вопросы билета, получали задачу, не имевшую решения, а вторые не смогли пройти собеседование...

Я уверен, что по числу студентов-евреев, приходящихся на 1 кв. метр площади Холодильного института, мы уступали только институтам Израиля...

Возможно, я выскажу крамольную мысль, но в данном случае антисемитская политика правительства СССР сделала доброе дело – она помогла мне попасть в компанию образованных, умных и добрых ребят, многие из которых стали моими друзьями!

Незаметно пролетели пять студенческих лет, я получил диплом инженера и направление на один из ленинградских заводов. В отделе кадров долго вертели мое направление, долго звонили руководству и, наконец, объявили, что вакантных мест нет, и я могу заняться своим трудоустройством сам. В газетах и на «Доске объявлений» я обнаружил много интересных предложений, выписал их и «сел на телефон». Практически везде задавали только два вопроса – фамилия и какой институт закончил, после чего следовало приглашение зайти.

Первые же три визита четко обрисовали мои возможности трудоустройства: 1 этап – звонок из проходной в отдел кадров; 2 этап: появление моей недвусмысленно еврейской физиономии на пороге означенного отдела; 3 этап: «вынос тела» с формулировкой «Мест нет!» Причиной регулярного повтора ситуации явилось нейтральное звучание моей фамилии – Буданицкий... Я тут же понял, что с фамилией Рабинович мне удалось бы сэкономить кучу времени. И когда в последующие несколько дней к фамилии я добавлял имя «Исаак», все блестяще подтвердилось: мест нигде не было или они были заняты.

Масла в огонь подлил звонок моего школьного друга. Он также искал работу и в течение недели получил восемь заманчивых предложений. Ему нужен был мой совет: что предпочесть. Ларчик открывался просто – принадлежность к коренной национальности... Мне, однако, повезло: не прошло и трех месяцев, как я тоже устроился. Правда, не по специальности...

Первые разговоры о необходимости эмиграции я услышал после шести дней июня незабываемого 1967 г. года, когда весь мир изумленно замер глядя, как страна, выглядевшая маленькой точкой на карте, в пух и прах разбила армии передовых арабских стран, вооруженных самым современным оружием Советского Союза! Эти разговоры (на кухнях, естественно) носили мечтательный характер. Много говорилось также о необходимости какой-то помощи «нашим», но предел разговорам устанавливал «железный занавес». До сих пор с удовольствием вспоминаю, как люди, которых никак нельзя было заподозрить в добром отношении к Израилю и евреям, в откровенных разговорах или выражали крайнее удивление, смешанное с недоумением, или кричали о малом количестве или плохом качестве оружия у арабов. И, в заключение, звучало: «Чучмеки и есть чучмеки!» Но теплых нот в связи с победой «наших» мне усмотреть не удалось...

Жизнь продолжала нестись, и в 1973 г. я был приглашен на первую «отвальную». Друг с семьей двинулся на «историческую» родину! Ему первому пришлось пройти и через общее собрание на работе, и через откровенное хамство в лицо, и всевозможные подножки с издевательствами. Наконец, все позади, и заказаны билеты на самолет. И ни он, ни его семья, и ни мы, его друзья, не знали, что днем вылета явится второй день Войны Судного Дня, когда Армия Израиля отступала... Попытка перенести вылет на какой-то срок доставила кучу удовольствия работникам кассы «Аэрофлота», и злорадным «шуткам» с их стороны не было конца... Если бы эти работники могли бы увидеть, с каким теплом встретила страна репатриантов в тот тяжелый для нее момент и каких успехов довольно скоро добилась эта семья, наверняка этим подонкам стало бы плохо!

А в 1988 г. я «сподобился» увидеть на Невском проспекте первую демонстрацию «угнетенного» русского народа. Демонстрацию еще немногочисленную, с небольшим количеством лозунгов, но свободно шествующую по главной магистрали города...

Через некоторое время начались публичные выступления общества «Память» с участием его председателя Васильева. Они проводились на берегу Невы, в историческом центре города, в Румянцевском саду. В нем сохранилась еще с 30 – ых гг. эстрада-раковина, которая и явилась трибуной для выступления членов общества. По городу пошли слухи о незамаскированных антисемитских выступлениях, об обвинении во всех бедах жидов и призывах к защите русских. Я всегда считал, что врага надо знать в лицо и, несмотря на предупреждения о том, что «могут набить морду», отправился на «смотрины».

Слушателей собралось немного, человек 100-120. Это были жители Ленинграда, одного из центров культуры России. Я не увидел ни опустившихся людей, ни криминальных лиц. И, кроме меня, я насчитал несколько евреев. Присутствовали и несколько милиционеров, главной заботой которых явилась охрана травы на газонах и Румянцевской колонны в центра сада. А на эстраде было 5-6 человек, двое из которых были в черных рубашках и сапогах.

Первым выступил сам председатель. Он сразу взял быка за рога, заявив, что со времен революции во главе партии и правительства стоят евреи, что и армия, и ЧК, вплоть до КГБ, и все ответственные посты в промышленности – все захвачено евреями. Именно они приложили руки к тому развалу во всех отраслях хозяйства, который мы видим сейчас. «Вы сами знаете, сколько горя принесли евреи – Ворошилов, Берия, Каганович, Хрущев!» кричал выступающий. «Ну, сейчас грянет взрыв хохота», подумал я и... ошибся. Народ безмолвствовал и продолжал внимательно слушать. Следующий оратор свое выступление посвятил спаиванию русского народа, ответственность за которое целиком лежит на жидах, начиная еще с возникновения Руси.

И тут произошло неожиданное! Оратора перебил парень лет 30, с типично русским лицом, который возмущенно закричал: «Что ты мне рассказываешь о евреях?! Давай прямо сейчас обойдем вместе ближайшие винные магазины и посмотрим, кто торгует водярой!» Лектор, ничуть не смущаясь, тут же указал пальцем на парня и заявил: «А ты сам еврей!» Парень захохотал: «Мой дед ярославский мужик, а вот ты неизвестно кто!» Я подумал, что после такого диалога раздастся смех, но опять ошибся... Больше никто не перебивал выступающих.

Неисчерпаемой теме засилья евреев были посвящены и другие выступления «Памяти», на которых я присутствовал. Но утешением для меня служило сознание того, что документы на отъезд моей семьи были уже на стадии рассмотрения.

В конце ноября 1991 г., уже в Санкт-Петербурге, в одном из темных дворов вблизи Финляндского вокзала, собрались около 8 тысяч поклонников одиозного телерепортера Александра Невзорова. При свете зажженных факелов новый «вождь» провозгласил о создании народно-освободительного движения «Наши». Одна из санкт-петербургских газет тут же дала ему точное определение: «обыкновенный нашизм» (по аналогии со знаменитым фильмом Ромма).

Прошло две недели и на домах города появились листовки еще одной организации. Они призывали всех русских прийти на Дворцовую площадь, чтобы принять участие в митинге «За русских, за Русь, за Россию!» Цель его, как дословно было сказано в листовке – «защита прав русских жителей Петрограда».

Я на этом митинге не был. А через несколько дней самолет уносил меня с семьей в Америку!

Моя эмиграция состоялась! А вот эту листовку я взял с собой «на долгую память».