СКАЗКИ СТАРОЙ ВЕНЫ. ГЛАВА ИЗ КНИГИ “ЛЮБОВЬ И МИСТИКА”

Story posted on March 13, 2009 at 4:00 AM

Когда мы вылетали из Москвы, было пасмурно, сыро, шел мокрый снег. А Вена встретила нас голубым с клочками белоснежной ваты небом, теплыми лучами солнца, робкой прелестью ранней весны. Миниавтобус, проскочив проезды с подсобными службами аэропорта, неожиданно въехал в парк. По аллеям с двух сторон проезжей части кто-то бежал трусцой, кто-то ехал на велосипеде, а некоторые в костюмах старинного покроя катались верхом на лошадях. Рядом с нами процокала копытами лошадка, запряженная в коляску. В ней сидела, обнявшись, влюбленная парочка. Мы c Ремом подумали, что едем по Венскому лесу и вспомнили «Большой вальс», отчего защемило сердце. Живя в Союзе, были уверены, что никогда больше не увидим этого, потрясшего всех перед войной, фильма. А теперь, кто знает, может быть, и увидим. (В Нью-Йорке на кабельном телевидении показали фильм несколько раз. Он не утратил прелести и мы восхищались им, как в былые, давно ушедшие времена). По поляням и газонам носились дети, на   вычурных скамейках сидели их мамы, или няни, или гувернантки. Все это походило картинки из старых детских книжек, чудом сохранившихся в горниле революции и войн, и попавших в наши октябрятско-пионерские руки. Парк кончился. Мы поехали по красивым чистым улицам, по которым, не спеша и не толкаясь, шла непривычно нарядная оживленная толпа. То обгоняя нас, то пересекая нам путь, шныряли маленькие разноцветные автомобили. Рем и Алеша, никогда не бывавшие заграницей, сидели зачарованные и, не отрываясь, смотрели в окно. Ехали долго. Алеша решил, что это экскурсия по Вене. Нет, нас всего лишь везли в гостиницу, точнее: в пансионат «Коркиус» на улице Хаакен гассе.
 
Наша комната была на втором этаже. Большая с тремя кроватями, ванной, холодильнком, газовой плитой, кастрюлями и сковородками,   скатертями, посудой и столовыми приборами. Оглядевшись вокруг, я воскликнула: «Спасибо Господу Богу, что он разрешил нам уехать! Спасибо Леониду Ильичу, что он не противился решению сверху! Спасибо Станиславу Сергеевичу!» Рем обнял меня и Алешку: «Да, всем спасибо, а Станиславу Сергеевичу – особый поклон! Он мог все нам сорвать, но ты, Милок, чем-то ему понравилась, и он сделал так, что нас отпустили». «А еще спасибо тебе, Ремик! Без твоей ауры добра и везения мы бы сейчас сидели в отказе!» «Здравствуй, новая жизнь!» - провозгласил Алеша.  

Ремик достал из чемодана бутылку вина, захваченную из дома. Он успел заскочить в магазинчик в аэропорту и купить еду для нас и для Марсика. Мы тут же устроили маленький пир. Рем и Алеша пили на брудершафт, обнимались и целовались. 

Мы пошли гулять по Вене. Был только первый день февраля, рано темнело, и когда мы вышли из гостиницы, кругом уже горели фонари. По улице шел трамвай (моя непреходящая любовь!). Рядом - остановка. Нужно было спросить, куда, как и на чем нам ехать. Леша заговорил по-французски, его никто не понял. И тут у меня, внезапно и необъяснимо, к невероятному удивлению сына, мужа, моему собственному, прорезался язык моего детства - немецкий. Для сталинских времен звучит, быть может, невероятно, но у меня была бонна - Маргарита Карловна, настояшая немка, почти не говорившая по-русски. Пришлось мне осваивать немецкий. Потом бонны не стало. Наняли частную учительницу, научившую меня читать и писать по-немецки. Но началась война и все смело могучим ураганом. Мы с мамой эвакуировались в Ташкент. В школе у нас был английский. Я обрадовалась, бросила немецкий, с тех пор очень редко вспоминала «вражеский» язык. И вот надо же! Заговорила!.. Выслушав подробные объяснения, мы покатили в центр Вены, в сторону к вокзалу. Магазины уже были закрыты. Созерцание витрин вгоняло моих мужчин в полушоковое состоянин. В отличие от меня, смотавшейся в Норвегию и Швецию, и краем глаза узревшей проклятый капитализм, они ничего подобного не видели. Рем радостный и возбужденный убегал вперед, потом ждал, пока мы к нему присоединимся. На углу двух каких-то улиц мы наткнулись на пивной бар, в котором продавали горячие сосиски с капустой и пивом. Кто мог устоять? Нам все положили в большие картонные миски, выдали по бутылочке пива. Мы вышли на улицу и пристроились на углу, как завзятые венцы вокруг нас. Ели обалденно вкусные сосиски и наслаждались жизнью. Возвратились в пансионат поздно. На первом этаже в зале еще сидели его обитатели – наши эмигранты. Мы со всеми познакомились, а семейство Флейшакер из Ленинграда, уже находившееся в Вене несколько дней, взяло нас под свое покровительство. Нас пригласили завтра утром поехать на рынок.  

Марсик – умница, сначала поволновался, оказавшись без нас в чужом месте, а потом, разнюхав хозяйское добро, понял, что оставлен его охранять. Поэтому яростно лаял на всех, кто проходил мимо. Возвращение наше воспринял с бурным восторгом.  

На утро встали рано, оделись легко – по погоде, и поехали на рынок. Площадь перед входом, точно как в Риге, была сплошь заставлена цветами. Ремик тут же купил мне несколько ярко желтых нарциссов. Войдя в крытый рынок, мы в удивлении застыли. Казалось бы, Рем, привыкший к щедрой роскоши восточных базаров, не должен бы поражаться, но подобного даже он никогда не видел. Пренебрегая временем года, на прилавках алели корзинки с клубникой, малиной, вишнями. Рядом свисали грозди с затуманенными виноградинами, высились горы бананов, апельсинов, грейпфрутов. Горделиво выпустив кверху свои, собранные в пучок, твердые зеленые листья, стояли, как напоказ, оранжево-желтые ананасы. В овощных рядах лежали груды зелени. Создавая причудливые композиции, соседствовали помидоры, огурцы, баклажаны, листья салатов, свежие грибы. (Мы сейчас, видя это каждый день в любой овощной лавочке, не обращаем внимания на такое круглогодичное изобилие. А тогда, сразу из Москвы, где и в сезон-то ничего подобного вообразить не могли...)   Но самое большое потрясение мой муж испытал в мясном ряду. Когда увидел лежащее, висящее мясо всех видов и всех сортов, с костями и без – вычищенное и выскобленное, разложенных ощипанных и вычищенных кур, уток, гусей, он остановился и минут пять, не произнося ни слова, смотрел на красно-розовое изобилие, казавшееся нереальным, спустившимся на рыночные прилавки с натюрмортов фламандца Франца Снайдерса. В конце-концов, не в силах удержаться, он купил кусок мяса. Пообещав, что сам будет готовить, присовокупил все мыслимые и немыслимые овоши, фрукты, зелень. Мы поспешили обратно, так как приближалось наше время посетить ХИАС. 

Встретили приветливо, будто давно нас ждали. Поговорили, заполнили документы и сказали, что через день мы выезжаем в Рим. «Что ж так скоро? Хотелось бы побыть в Вене хотя бы неделю», - проговорила я. Молодой человек, работавший с нами, сказал: «От меня ничего не зависит. Пойду, спрошу», и вышел из кабинета. Рем зашептал: «Зачем ты попросила оставить нас на неделю? Надо же скорее уезжать в Рим». «Почему? Разве тебе неинтересно пожить в этом замечательном городе, походить по музеям, погулять в Венском лесу, проехаться в коляске, запряженной лошадкой? Куда нам спешить?» Рем рассмеялся и покачал головой. «Милок, ты права. Но когда он заполнял анкету, я, словно это в ОВИРе, растерялся и опять не упомянул скрытые в Москве факты. Сработала проклятая idéefixе...» «По-моему, когда он придет, надо бы сказать, что ты кое-что забыл сообщить». «Дурак бы спорил». Молодой человек вернулся со словами: «Никак нельзя вас оставить. Вы уже в списке отъезжающих и он отправлен в Рим. Не огорчайтесь. Устроитесь в Америке, приедете в Вену с долларами и тогда по-настоящему насладитесь городом». Делать нечего. Уезжаем так уезжаем. (Годы спустя, мы с нашими американскими паспортами и долларами проехали по всей Австрии и прожили в Вене незабываемую неделю). Молодой человек попрощался, пожелал счастья в Соединенных Штатах, и тут Рем проговорил: «Когда с вами разговаривал, я забыл упомянуть, что работал в театрах, которые находились в закрытых атомных городах». «Ничего страшного. Если для вас это важно, скажите об этом в Риме». Нам снова выдали конверты с деньгами и мы отправились в гостиницу.

Рем на скорую руку сварганил обед. Нам оставалось позвонить по телефону нашим дальним родственникам, которые каким-то образом, уже после войны, перебрались в Вену, и чей телефон раздобыл для нас Ися. Хотя ни мы их, ни они нас никогда не видели, они обрадовались звонку. Узнав, что мы через день уезжаем в Рим, тут же пригласили на завтра в ресторан на обед. Так что на следующий вечер мы были ангажированы, а на этот - отправились снова бродить по Вене.   

Выбрали знаменитый, посещаемый туристами всего мира, кафедральный домский собор Святого Стефана - покровителя Вены. Он оказался в Старой Вене, которая, в свою очередь, оказалась в центре города. Опять сели на трамвай и доехали до Stephanplatz, на которой стоит знаменитый собор.. Солнце еще не закатилось и в прощальных его лучах мы увидели сияющий золотистыми красками веселый и радостный собор. Башни, тянущиеся к небу, покатую крышу, выложенную золотой черепицей. В архитектурных деталях несколько перегруженное барокко соединялось со стрелообразной готикой и от этого смешения стилей собор казался жизнерадостным и легким, словно молодой аристократ, вышедший погулять и покрасоваться. У входа нам вручили брошюрку на английском, из которой мы узнали, что собор Святого Стефана, как и многие знаменитые соборы Европы, вырос из романской базилики, возведенной в Х11 веке. Строился он несколько веков, но так и остался недостроенным. Мы вошли в собор. Красота его поразила роскошью - не кричащей, а благородной, сохраняющей достоинство. Долго любоваться каждой картиной, скульптурой, убранством нефов, алтарем мы не могли из-за недостатка времени, но по лестнице в Кафедральной башне все же поднялись наверх, преодолев 343 ступени, и перед нами открылся незабываемый вид на вечернюю Вену, сверкающую огнями всех мыслимых цветов, будто в городе иллюминация. («В честь нашего приезда», - заявил Алеша).

Выйдя из собора, оказались на улице Graben с прекрасными зданиями и умопомрачительными витринами, предоставленной, как подсказала брошюра, пешеходам. Людской поток на ней не иссякает ни днем, ни ночью. В середине улицы - щедро украшенная различными скульптурными сюжетами, «Чумная колонна», возведенная по указу короля Леопольда Первого в память о чуме, поразившей Европу в 1679 году. Колонну венчает коленопреклоненная фигура Леопольда. Непонятно, молит ли он Всевышнего отвратить эпидемию «черной смерти» или благодарит Его за нисполсланную напасть, которую позднее жестокие люди - историки, назовут «благодетельницей Европы». Как они утверждают, континент был настолько перенаселен, что все расположенные на нем страны, княжества, графства и прочие земли были лишены возможности хоть как-то развиваться и двигаться вперед по пути прогресса. Многократная жестокая прополка народонаселения пошла Европе на пользу.

Неисповедимы пути Господни!.. 

От обрушившихся на нас впечатлений и новых знаний мы устали и проголодались. Зашли в дорогую кофейню на Грабен (эх, где наша не пропадала!) и спустили большую часть того, что у нас было. Зато насладились роскошью и уютом, а больше всего дивными запахами витавшими в воздухе. Передать словами, чем пахнет венская кофейня, я не берусь... Сели за столик и предались разврату: заказали кофе, к нему всевозможные вкусности, названия которых мы не знали. Еле встали, но все же пошли прогуляться по знаменитой Ringstrasse, опоясывающей Вену. Вконец вымотанные, погрузили свои отяжелевшие тела в трамвай и поехали в гостиницу. Прогуляли туда-сюда псину, после чего рухнули в постель. Заключительная фраза первого дня в свободном мире принадлежала Рему: «Ради одного того, чтобы вот так свободно ходить по Вене, наслаждаться городом, делать, что хотим и никому не давать отчета, стоило уехать из той страны». Стоило, стоило...  

Проснувшись утром, не так, чтоб очень рано, позавтракали фруктами, сыром, кофе и, как положено нагрянувшим в город охотникам за достопримечательностями, опять заспешили в центр. Памятуя, что нельзя объять неообъятное, мы устремились за толпами туристов, двигавшимися по Ringstrasse, вышли к Императорскому дворцу и оказались на площади Марии-Терезы. Сразу решили во дворец не итти («Потом побываем, когда снова сюда приедем»), а направились в находящийся рядом Национальный художественный музей (Kunsthistorisches) - одно из знаменитых собраний в мире, известное как «Венский Лувр». Не стану описывать, что висит и стоит в музее. (Не превращать же книгу в еще один путеводитель!) Да и что можно описать, если пробежка в темпе галопа по бесчисленным залам и беглых взглядах на хранящиеся там шедевры, заняла несколько часов. Мы едва поспели в еще в один музей - Secession, где хранятся призведения искусства Вены, созданные в великий миг ее истории - на стыке Х1Х и ХХ веков, в эпоху императора Франца Иосифа - самого достойного из европейских императоров (пристяжными мое сердце соглашается взять только Карла Великого (Charlemagne) - французкого императора, изгнавшего мавров (арабов) из Франции в VШ веке, и единственного стоющего русского царя Александра Второго). Я постояла минут десять перед полотнами моего любимого венца   Густава Климта, влюбила моих мужчин в написанных им, роскошных, пышущих здоровьем и красотой, сексапильных дам. («Увы, где прошлогодний снег?». Франсуа Вийон).

Часы на какой-то нам неведомой башне пробили шесть мелодичных ударов, оповестив: «Ваше время истекло!». Двинулись в ресторан на свидание с родственниками, которые уже нас ждали. Встретились по-родственному. Кормили нас пиццей ( а мы и не подозревали, что существукт такая вкуснота) угощали легким белым вином, посвящали в прелести и тяготы заграничной жизни. Было интересно, но практической пользы - никакой. Ведь все мы разные, что одному здорово, то другому – смерть. И чужой опыт, увы, помочь не в состоянии...

В ресторане играл оркестр, судя по составу инструментов, типично венский - для исполнения веселой, брызжущей радостью музыки и, конечно же, знаменитых венских вальсов. Вечер провели приятно, интересно. Расстались, облитые лаской, доброжелательным участием, искренними пожеланиями, чтобы у нас в Америке все устроилось хорошо.

А утром собрались, погрузились в миниавтобус и поехали на вокзал.

Представитель ХИАСа встречал отъезжавших на перроне, вручал билеты. Все расходились по вагонам. И тут он увидел Марсика. «Кто это»? - спросил представитель ХИАСа. Ремик с гордостью представил собаченцию: «Это наш пес, прилетел с нами из Москвы». «А что же вы ничего не сказали о нем в ХИАСе? Если бы я знал, я купил бы ему билет. А что же теперь?» «Да, что же теперь»? – растерянно повторила я. «Ну, ладно... Я дам вам деньги. Когда пойдет контролер, вы ему заплатите и он продаст вам билет для собаки». Мы произнесли много раз слово «спасибо», взяли деньги и двинулись с Марсиком на посадку. 

Вошли в купе, разложили свое имущество, сели на лавку (на самом деле, на диван). Марсик разлегся на полу. Дверь купе была закрыта. Примерно через полчаса после того, как поезд тронулся, в дверь постучали. Контролер! Мы уже изготовились заплатить за собачий проезд, как Марсик сиганул под диван и затих там. Конторлер проверил наши билеты, собаку не увидел и, естественно, ни о чем не спросил. Как только он покинул купе, Марсик вылез из-под дивана, отряхнулся и улегся на прежнее место. Эта «игра» повторялась всякий раз, когда приходил контролер. Когда на границе с Италией в купе вошли пограничники, Марсик оставался лежать на полу и махал им хвостом. Почему? Загадка природы...

Поезд вез нас по железной дороге, проложенной в Альпах. Находившиеся в вагоне столпились в коридоре у окон и, опустив рамы, не отрывали глаз от раскинувшихся внизу альпийских деревень, изумительных пейзажей. Ремик оставался в купе. Через какое-то время он позвал меня и сказал: «Я чувствую, что простуживаюсь». «Не выходи в коридор. Накинь куртку и сиди на диване. Может, все и обойдется. Нельзя же всем сказать, чтобы закрыли окна. Воздух упоительный – свежий, но не холодный». Рем хранил мрачное молчание.

Нахохлившись, он просидел все - потрясающие ландшафты, виды вдоль дороги. Я сделала попытку разворошить его угрюмость, высказав предположение, что вряд ли он простыл, а скорее всего, надумал себе простуду и занемог, а значит, надо встряхнуться, улыбнуться и радоваться выпавшему нам путешествию, заключив свою сентенцию мнением какого-то умного человека: «Только глупец предается унынию, а мудрец смехом разрывает завесу бытия». Рем не счел необходимым прослыть мудрецом. 

Все же он согласился прогуляться в вагон-ресторан, где мы поужинали (точь-в-точь, как в заграничных фильмах) с вином и большой рюмкой коньяка для мнимого (по нашему с Алешей подозрению, жизнь показала ошибочному) больного. Пока мы отсутствовали, нам постелили белоснежные простыни, продемонстрировав железнодорожные преимущества буржуазного строя. 

Проехав с севера на юг пол-Италии, прибыли в Рим, где опять нас встречали представители ХИАСа, опять погрузили в автобус и развезли на заготовленные квартиры. Нам досталось провести первую ночь на вилле «Claudia» (всего лишь: «Клавдия») мраморной и внутри, и снаружи, расположенной в центре города на viaRegina Margarita. Накормили, напоили в столовой на вилле и пригласили следующим утром посетить наших благодетелей. Первый вечер в вечном городе мы провели весьма и весьма грустно. Рем, в самом деле, расхворался, уверяя меня, к моему ужасу, что у него воспаление легких. Что делать? У нас ни лекарств, ни снадобий. Где искать аптеку? Что просить? Но, как обычно - слава Ремику!- у него нашлись таблетки эритромицина. Он напился горячего чая, принял таблетку и к утру оклемался – готов был к визиту в ХИАС. Далеко ходить не пришлось - офис находился на той же улице, что и наша вилла. 

Это было исключительно важное мероприятие. Нам оформили бумаги для получения визы на въезд в Соединенные Штаты – единственную страну на глобусе, где мы, все трое, желали жить. Выдали чек на месяц, объяснили, где по нему получить деньги, дали направление к американскому доктору. А Алеша тут же устроился на работу в ХИАС. Поэтому название следующей главы к нему не имеет отношения.
 
Будучи еще несколько дней назад послушными советскими гражданами, мы в назначенное нам время отправились к американскому доктору. Думали, доктор он и есть доктор. Ему не жалуются, он не лечит. Не тут-то было. Все, что можно, у нас взяли на анализ, что анализам не доступно, просветили рентгеном, сделали снимки, которые сразу были готовы (что нас весьма удивило!) Осмотрели, просмотрели. Пока переходили из рук в руки, стали готовы результаты анализов. Ого! Темпы! После всего, нас пригласил в кабинет самый главный медик. Он повесил на экраны с подсветом огромные рентгеновские снимки и сказал: «У Рема Байера в правом легком подозрительное черное пятно. Трудно сказать, что это, но с таким легким мы не можем отправить его в Соединенные Штаты». Ремик тут же выступил и, с помощью моей и Алешиной, довел до сведения доктора, что пятно, ровным счетом, ничего не значит. Оно всегда гнездится в его легком. Когда он простуживается, пятно темнеет. Как раз по дороге в Рим, он простудился и еще полностью не оправился. Доктор выдал ему пачку каких-то таблеток и сказал: «Принимайте. Но пока не выяснится, что у вас с легкими, вам придется неопределенное время жить в Италии». 

Мы вышли от доктора несколько обескураженные. Ремик даже расстроился. А умница Алеша сказал: «С чего вы приуныли? Да ведь это же нам подарок! Даже в мечтах не возникало, вот так, пожить в Италии! В Риме! Рем Георгиевич, вы когда-нибудь представляли себе, что будете жить в Риме?» Ремик схватил Лешку, стал его тискать, приговаривая: «Ты же у нас Сократ!» Потом подхватил и меня. Стоя между нами, прочитал своим дивным незабываемым голосом:    
 
Адриатические волны!
О. Брента! Нет, увижу вас, 
И вдохновенья снова полный, 
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона. 
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле, 
С вененецианкою младой, 
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле.
С ней обретут уста мои
Язык Петрарки и любви.
 
Тут уж и я подключилась, не желая упустить шанс съязвить: 
 
Но слаще, средь ночных забав,
Напев Торкватовых октав. 
 
Мы радостно смеялись, а я твердила себе: «Надо сразу все принимать так, как оно получается. Ведь рядом Ремик! А с ним неприятности оборачиваются удачей!» Мы, не сговариваясь, крикрнули: «Ура! Поживем в этом божественном краю!»              
 
ЭМИГРАЦИЯ ЭМИГРАЦИИ РОЗНЬ
 
Наталия Алексеевна, в отличие от многих людей ее возраста, не очень любила распростаняться о своем прошлом. То ли считала: что было, то прошло. То ли больно вспоминать. И лишь постепенно, когда мы сблизились, а еще правильнее: сроднились, она рассказала о том, что выпало на долю ей и ее семьи.

Росла она в столичной интеллигентной дворянской семье. Отец был профессиональным военным, специалистом по военной истории. В доме витали либеральные взгляды, но не настолько «передовые», чтобы единственная дочь - умница, прекрасно воспитанная и образованная, по примеру других дворянских дочек, увлеклась женской эмансипацией, социализмом, большевизмом, деланием революций и прочая. Она была маленькая хрупкая красавица, любила музыку, боготворила своего кузена композитора Скрябина, а еще танцевала на балах, имела много поклонников, желавших разделить с ней судьбу, но сделать выбор не спешила, пока не встретила молодого генерала Дмитрия Золотницкого, за которого и вышла замуж. Родился сын - Алексей. Молодой Натали показалось, что жизнь ее «образовалась» до конца. Так и будут лететь годы в обожании детей, любви к мужу, и ничто не поколеблет спокойного благоденствия. Однако в августе 1914-го раздался первый звонок – мировая война. Муж уехал на фронт. Установленный, милый сердцу порядок заколебался. Генерал приезжал с театра военных действий невеселый. Глупая, ненужная всем ее участникам война шла «в перекосяк». И в конце-концов взорвалась в России свержением монархии и бескровной Февральской революцией, за которой последовал более, чем кровавый, Октябрьский переворот. Не в пример некоторым своим коллегам, генерал Золотницкий не пошел служить преступной власти, а предпочел воевать с нею в рядах Белой армии. Жена вместе с сыном отправилась за ним и сопровождала его на Гражданской войне. Когда пал Крым, генерал Золотницкий с семьей последним пароходом отплыл в Стамбул. «Мы, как многие из наших, прибыли в Константинополь, буквально, голые и босые. Почему-то надеялись, что нам помогут снова встать на ноги. Но этого не произошло.Потекли годы эмиграции – годы скитаний, нужды, унижений», - говорила Наталия Алексеевна. Избалованная, изнеженная, она оказалась сильной, выносливой, предприимчивой. Бралась за любую работу: пекла торты и продавала их на базаре, делала и раскрашивала абажуры, няньчила чужих детей, держала домашнюю столовую, в которой кухарничала от зари до зари - кормила мужа и сына. Гордая, никогда не жаловалась, молча несла свой крест, понимая, что лучше так, чем жизнь (а точнее: смерть) под большевиками.О своих родителях, оставшихся в России, она ничего не знала. (Только после смерти великого вождя получила весточку: отца расстреляли, мать угнали в неизвестном направлении). Сильный, уверенный в себе генерал, наоборот, сник, от невостребованности, от невоззможности обеспечить семье нормальную жизнь. 

«В Константинополе у турка/ Валялся пылен и загажен/ План города Санкт-Петербурга: / В квадратном дюйме триста сажен./ И дрогнули воспоминанья,/ И замер шаг, и взор мой влажен./ В моей тоске, как и на плане,/ В квадратном дюйме триста сажен». (Николай Агнивцев). 

Tакже, как и поэт, генерал тосковал по России, но будучи трезвым и умным человеком, не верил в возможность возвращения. Да и в какую Россию возвращаться? Той страны, где выросли и жили, той страны, в которой много было, о чем тосковать, больше не существовало на земном шаре. Генерал впал в тяжелую депрессию и застрелился.

Наталия Алексеевна осталась одна на чужбине с маленьким сыном. На свое счастье она познакомилась с господином Поповым («из простых», как тогда говорили), тоже бежавшим за границу от большевиков. Был он деловым человеком, убежденным, что терпенье и труд все перетрут. Господин Попов и Наталия Алексеевна стали мужем и женой. Появился второй сын – Александр. Попов работал, не покладая рук, чтобы семья жила достойно. Когда король Югославии Александр открыл границы своей страны для русских беженцев от большевиков, семья Поповых переехала в Югославию. Алексей определился в кадетский корпус, младший – Шура, учился в школе, собираясь пойти по стопам отца – стать бизнесменом. Наталия Алексеевна, наконец, перевела дух, понадеявшись, что семья «стоит на ногах». Но видимо, злые ветры не желали обходить эту семью стороной. Короля Александра убили, в Европе снова запылала война. На семейном совете решили не рисковать, и Попов, связанный к тому времени с итальянской нефтяной компанией, работавшей в Венесуэле, перевез семью за океан, в город Каракас – столицу далекой страны. Алеша освоил профессию топографа-геодезиста, работал в компании, занимавшейся поисками нефти, хорошо зарабатывал, женился, стал отцом. Шура окончил университет, получив специальность инженера-нефтянника. Господин Попов и Наталия Алексеевна обрели уверенность в завтрашнем дне, свой дом, в котором собирались дожить, как минимум до старости лет и даже дольше. Но... если ты хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах... «Видно, так у нас на роду было написано, чтобы войны и революции гоняли нас по земле, - вздохнула Наталия Алексеевна. - В Венесуэле тоже разразилась революция (!) и мы снова стали беженцами без кола, без двора К счастью, муж был важной фигурой в итальянской компании, и они, удирая из Венесуэлы, забрали нас всех в Италию, в Рим.(Кроме жены и дочки Алеши, которые подались в Канаду). Снова все пришлось начинать с нуля. Мужчины работали («вкалывали»!) и жизнь наладилась. Жаль вот только, что нет с нами моего дорогого мужа. Унесла его неизлечимая болезнь сердца, подхваченная в Венесуэле». 

Рассказ Наталии Алексеевны произвел на нас сильное, но тяжелое впечатление. Мы впервые не из литературы, а от живых людей, прошедших круги земного ада, услышали не о каком-то отдельном случае, а типичную быль о том, как покидали Россию «паразиты на теле трудяшихся - помещики и капиталисты», быль о том, как тяжело досталось им спасение от бандитов, отобравших у них родину и как дорого они заплатили за свою жизнь и свободу. 
 
Невольно рождалось сравнение с тем, как почти через 60 лет покинули СССР мы. «В люльке», - говорила я. Заботливые, добрые руки сотрудников Американских еврейских организаций ДЖОЙНТа и ХИАСа приняли нас, едва мы сошли с самолета в Вене, переправили в Рим, поручив заботу о нас доброжелательным милым внимательным людям – своим коллегам из тех же еврейских организаций: ДЖОЙНТа и ХИАСа. Эмиграция – переезд из своей страны в чужую, из насиженного обжитого угла в чужой незнакомый мир, всегда процесс нелегкий, особенно, если люди не знают, не понимают, зачем они вообще тронулись с места (что, увы, не так уже редко встречалось среди представителей нашей волны). Но страдать, как страдали и мучились беженцы из страны Советов до нас, никому не пришлось.На первых порах нас, прибывших на чужбину всего с тремястами долларов (тем, что не дала, а обменяла на наши советские бумажки щедрая и человеколюбивая советская власть) обеспечили всем необходимым, включая время, чтобы на перевалочном пункте в Риме мы, дожидаясь виз в заокеанские страны – США, Канаду, Австралию, Новую Зеландию,   хоть немного освоились в современном Западном мире, после жизни в СССР - сюрреалистическом, средневековом государстве ХХ века. Спасибо вам, американские евреи!. Спасибо людям из ДЖОЙНТа и ХИАСа ! Боже, храни Америку!