ТАК ЭТО БЫЛО

Story posted on October 6, 2009 at 8:35 PM

(Глава из книги «Так это было».)

Разговоры об отъезде участились. В отношении себя Игорь по-прежнему был непоколебим. Регине же, скрепя сердце, дал добро. Роберта просил только об одном:

– Закончи институт. С дипломом можешь ехать.

– Да зачем он мне? Там все равно заново учиться придется. Советские дипломы нигде, кроме Израиля, не принимают. А мы с Региной туда не поедем.

–Диплом, Робик, есть диплом. Не могу сказать как, но он пригодится. Поверь мне.

После долгих дебатов Роберт согласился. Весной 1977 года подвернулся случай, который ускорил события. У многих наших знакомых дети уезжали без родителей. У Калюши и Алика уехал сын с женой и детьми, у Генкиных сын с женой подали документы. Им было легче – их дети уезжали семьями. Совсем по-другому обстояло дело у нас. Регина с четы¬рехлетним Максимкой собиралась в чужие края одна, и это обстоятельство меня ужасно пугало.

Однажды в гостях у Генкиных я разговорилась с Лелиным другом детства – Петей. Услышав о намерении моей дочери, он сказал:

– Могу тебе, Полина, предложить один вариант. У меня есть приятель, молодой парень, армянин. Он очень хочет смотаться отсюда. Подыскивает фиктивный брак с еврейкой. Если хочешь, я познакомлю его с Региной. За его порядочность я ручаюсь. Он, конечно, заплатит.

– Мне главное, Петя, чтобы он опекал их до того момента, когда Регина встанет хоть немного на ноги.

– Не могу отвечать за него, но я дам ему ваш телефон. Встретишься с ним и обо всем поговоришь.

Через несколько дней Жора приехал к нам. Он произвел приятное впечатление. Когда же затронули вопрос о деньгах, я сказала ему:

– Жора, вы знаете, что за такого рода услуги платят от трех до пяти тысяч. Есть люди, которые на этом наживаются, а желающие уехать платят такие суммы. Нам от вас нужно, чтобы вы оплатили только расходы, связанные с выездом, то есть, за билеты, визы для
Регины и Максимки. Это, как вы понимаете, – небольшие деньги. По правде говоря, мы бы и этого не проси¬ли, если бы нам не надо было выкупать Максимку у его, так называемого, отца. Но самое главное оказать Регине помощь и поддержку в моральном плане, хотя бы до приезда Роберта. Если вас это устраивает, можете регистрировать брак с Региной хоть завтра.

Жора согласился. В апреле они расписались. Мы позвонили Виталию с просьбой выслать вызов на Регину, Жору и Максимку. За это время нужно было быстро собрать массу всяких документов для подачи. Самым сложным оказалось получить бумагу от Саши: его согласие на выезд Максима. После долгих перипетий мы заплатили ему тысячу рублей. Он подписал. Нелепые законы ОВИРа подстерегают вас на каждом шагу. Человек, который практически отказался от сына, не принимал никакого участия в его воспитании и материальном обеспечении, имел все права на ребенка. Саша, конечно же, ими воспользовался и... получил кругленькую сумму неизвестно за что.

Наконец все было готово. В июне они подали документы в ОВИР. С этой минуты тревога поселилась во мне.

Лето мы снова провели на даче. На этот раз в Малаховке. Мне хотелось больше времени быть с Региной и Максимкой. Вечерами, уложив Максима, мы с Региной слушали 'Голос Америки', беседовали.

– Смотрю я на тебя, Регина, тебе уже скоро тридцать. А что хорошего ты видела в жизни? Сплошные неудачи. Мне так жаль тебя и так страшно за твое будущее! – еле сдерживая слезы, говорила я.

— Напрасно ты так думаешь, мама. Я считаю, что мне очень даже повезло. Мне никогда не приходилось рано вставать, чтобы бежать на службу. Я прилично одевалась, училась не работая. Меня любили. Вот и сейчас Сурен. Он хотел бы поехать со мной, но не может,ты же знаешь. У меня прелестный ребенок, замечательные родители! Разве этого мало? – улыбаясь, чтобы не расплакаться, говорила она. 

– Но надо же когда-нибудь стать самостоятельной. Уверяю тебя; мамуль, я выплыву, хоть и плохо плаваю. Для меня сейчас, знаешь, как говорят: чем хуже, тем лучше. Максим – вот что будет подталкивать меня. Не волнуйся, мам, я выживу. А там, глядишь, и вы приедете.

– Чего бы мне это ни стоило, отец в конце кон¬цов пойдет на это. Сегодня он еще не совсем представляет себе жизнь без тебя, без Робика... Вот когда это станет реальностью, кинется за вами хоть на край света. Дай только Бог, чтобы выезд не закрыли. Это главное, чего я боюсь.

В сентябре, когда мы вернулись в город, Регина начала брать уроки английского языка. Но что можно было выучить за какие-то три оставшихся месяца! Я тоже засела за английский. Разбирала самостоятельно урок за уроком по известному в США учебнику Бонга.

В эти годы большинство ехало в Америку. Страна эмигрантов широко распахнула ворота перед новой третьей волной эмигрантов из России. Родные и друзья писали не столько о свободе, сколько о благосостоянии: вполне можно существовать на пособие, питание и одежда – не проблема, а у тех, кому повезло с работой, жизненный уровень не идет ни в какое срав¬нение с Союзом.

В конце декабря 1977 года – пришла открытка из ОВИРа. Выезд разрешен! Жора был счастлив. Сбылась его мечта. Регина внешне была рада, что происходило с ней на самом деле трудно сказать из-за скрытности ее натуры. Мое состояние походило на кролика, загнанного в капкан. Выхода нет, надо держаться.
Мы с Региной целыми днями бегали по магазинам, покупая изделия из хлопка, льна, хохлому, федоскино, палех. На Регинин гардероб мы истратили много денег. Мне казалось, что она одета по лучшим стандартам Запада. У нее была дубленка, старенькая, правда, но с меховым воротником и с такой же меховой шапкой. Я отдала ей свою почти новую шубу из скунса, кото¬рая выглядела совсем как норковая. Максиму тоже купили все необходимое. Расходы были огромные. Непосильные для нас. Я, не задумываясь, продала единственное свое кольцо, золотое с сапфиром, старинное, подарок мамы. Часть денег я оставила в надежде, что смогу передать Регине доллары через знакомого иностранца, который уезжал из Союза через два месяца после Регины.

На сей раз проводы были в нашей башне. И снова собралось много народу. Познакомились с Жориным братом и близкими друзьями. Все в один голос утверждали, что на Жору можно положиться. Под утро мои легли отдыхать. Чувствуя, что мне не заснуть, я принялась приводить дом в порядок. Натыкаясь на Максимкины игрушки, я тихонько всхлипывала.

– О, Боже, о, Боже, о, Боже!..

Я обхватила руками лицо и начала молиться. Слова приходили легко, будто кто-то подсказывал мне. Видимо, я впала в забытье. Мне отчетливо привиделись родные: родители, баба Ита, Марочка...

„Терпение, терпение... Все вернется на круги своя! – повторяла я запавшие в душу слова...

9 января 1978 года, через пять лет после отъезда Виталия, мы прощались в аэропорту Шереметьево с Региной и Максимом. Я чувствовала физическую боль во всем теле. Мне было страшно...

Регина держалась стойко, не плакала. Но я чувство¬вала что с ней творится, и паника охватила меня: „Что я наделала! Зачем отпускаю ее... одну с малышом?" Реальность расставания, быть может надолго, возможно навсегда, как обручем сдавила мне голову, сердце... Я закричала во весь голос:

– Регишенька!!! Максимочка!!! Домой мы вернулись с самыми близкими друзьями. Войдя в опустевшую, унылую квартиру, я почувствовала тошноту и прилегла в столовой на диване. У стола, выпивая и закусывая, сидели Игорь, Робик, Илья, Зяма, Сурен и еще кто-то. Они тихо разговаривали. Настроение у всех было хмурое. Леля в ожидание отъезда своего единственного сына, успокаивала меня:

– Поленька, успокойся! Я очень хорошо тебя пони¬маю. Сама живу в страхе за Юрочку. Крепись, родная. Побереги свои нервы и силы. Они тебе пригодятся. У тебя еще два сына, вы не одни остались.

– Какая разница, сколько их, Леленька! На руке вот, пять пальцев, а отрежь один – все равно больно будет. Да и потом, дочь, Леля, всегда остается самой близкой и родной! Как мне тяжело! Как выдержать эту разлуку? Как она выдержит там? Как сложится ее
жизнь? А Максимочка! – стонала я, чувствуя, что меня лихорадит.

Маршрут уезжающих в Америку был известен заранее. Из Москвы в Вену. Из Вены через неделю поездом в Рим. Там жили месяцами в ожидании въездной визы в Америку, Австралию или Канаду. Исход евреев из Советского Союза финансировался правительствами этих стран, а также ХИАСом и НАЯНой.

Представители этих организаций встречали новопри¬бывших в аэропорту в Вене. На специальных автобусах развозили по гостиницам и частным домам. Выдавали денежное пособие на каждого члена семьи. Снабжали билетами в Рим, где повторялось все то же.

В Нью-Йорке НАЯНА продолжала опекать и субсидировать новых американцев до трех месяцев, а в отдельных случаях и дольше. Ничего похожего на эмиграцию евреев из России в начале столетия!

Мы сидели у телефона в ожидании звонка от Реги¬ны. В восемь вечера раздался звонок. Регина сообщила свой номер телефона в гостинице, где их поселили. Мы тут же заказали разговор.

Регина сказала, что фиктивный брак с Жорой уже расторгнут, что их взяли на попечение разные организации: Жору – Толстовский Фонд, Регину с сыном – ХИАС, что австрийская столица покорила ее, витрины магазинов ошеломили. Максимчик перенес полет отлич¬но. Спрашивает: „Где баба Поля и баба Тата?"

– Не волнуйтесь, у нас все в порядке. Через неделю будем в Риме.

Через два дня снова заказали разговор. Регина, захлебываясь, рассказала о музеях, Венской Опере и других достопримечательностях города. Она также сообщила, что в конце недели они покидают Вену.

– Следующий раз позвоню из Рима!

И снова трепетное ожидание, тревога. Наконец, звонок из Рима. Их поселили в Остии.на берегу Средиземного моря. Телефона в квартире не было. Вызвать ее можно было только с уведомлением по почте. Мы договорились, что раз в неделю в определенный день и час она будет на переговорной. Между тем начали приходить письма. Регина писала, что Жора помогал во всем. В Риме помог найти им квартиру, а сам поселил¬ся рядом. Это немного успокоило меня.

Хоть я и просила Регину беречь деньги для себя и Максимки, она все же отправила нам огромную посылку вещей, не забыв никого.

У Регины был приятель, француз Гастон, который женился в Москве на русской и собирался увезти ее в Париж. Мы подружились. После отъезда Регины он часто бывал у нас.

– Не волнуйтесь, Полин! Не пропадет ваша дочь. Поверьте мне, все у нее сложится хорошо. Я совершенно уверен в этом. Не плачьте, мадам!

– Спасибо вам, Гастон, за теплые слова! Сейчас для меня главное – это переправить ей доллары и кольцо, которое не пропустила таможня. Все надежды на вас, - умоляюще говорила я.

– Будьте спокойны, мадам. Обещаю вам, я все сделаю, – утешал он меня.

С его помощью я обменяла три тысячи рублей на тысячу долларов. Перед отъездом он зашел. Я дала ему пакет для моих детей: десять баночек черной икры для Максимки, пару бутылок коньяка, шампанское и лично ему дорогую бутылку виски. Я не сомневалась в его порядочности.

– Счастливого пути, Гастон! Да хранит вас Бог!

Из Парижа Гастон в тот же день вылетел в Рим. Разыскал Регину.

– Алло! – схватив трубку, сказала я.

– Мамуль, Гастон хочет с тобой поговорить!

– Bonjour Madame! Tout va tres bien chez vos enfants! Courage Pouline!

– Мам! Спасибо вам с отцом за все, что вы для нас с Максимкой сделали! Мы вас очень любим, скучаем, обещаем быть счастливыми. Замуж хочу только за северного американца. Целуем всех. На следующей неделе, как обычно, буду на почте.

Раздался щелк. Счастливая я продолжала стоять у телефона, снова и снова переваривая сказанное Региной.

В начале апреля их отправляли в Нью-Йорк. Жора оставался в Риме. Это огорчало меня. Я лихорадочно стала искать знакомых, которые встретили бы ее с Максимкой в Нью-Йорке. На помощь пришла моя приятельница Майя, жившая на Каляевской. Ее близкие друзья Толя и Шура Рубины жили в Нью-Йорке. Их дочь с мужем находились в Москве в отказе. Майя написала Рубиным, попросила их встретить Регину и помочь на первых порах. Игорь, в свою очередь, написал братьям Каликам, некогда работавшим с ним, прося о том же.

Пятого апреля 1978 года Регина с Максимкой приле¬тели в Нью-Йорк. Рубины не смогли их встретить. Представители НАЯНЫ отвезли их в гостиницу, находившуюся в противоположной стороне Манхэттена, в жутком районе. Проезжая по огромному, совершенно чужому городу с его небоскребами, сверкающими щитами реклам, разноликой публикой, шумным потоком автомобилей, ей впервые по-настоящему стало страшно. Она почувствовала себя песчинкой в бескрайнем океане клокочущей жизни неведомого ей города – его темп, размах, его величие испугали Регину. Позднее она написала:

Спустилась с трапа самолета 
Походкой смелой, затяжной, 
И только гордость не давала 
Себя почувствовать одной.

Сынишку за руку держала 
Одной рукой. Рукой другой 
Тихонько слезы вытирала. 
О! Как хотелось мне домой.

Хоть ярки ночи над Нью-Йорком, 
Не греет свет его огней. 
В далекой маленькой каморке 
Струилось пламя со свечей.

На следующий день она с Максимкой сидела у Рубиных в ожидании нашего звонка. Сначала Майя разговаривала с Шурой. Из их беседы я не могла понять, о чем они говорят. Минуты через две Майя передала мне трубку. Я услышала голос Регины – меня охватила дрожь. Она не произнесла ни одного плохого слова, но ее настроение я почувствовала мгновенно.

Первый вопрос Регины: „Мам, когда вы подадите документы?" – прозвучал для меня однозначно. Ей страшно! Наскоро простившись, Регина снова передала трубку Шуре, а я – Майе. „Как-то загадочно они говорят", – промелькнуло у меня. Позднее я узнала, что Регина плакала. После этого звонка я пролежала в кабинете у Игоря два дня, уткнувшись в одну точку. Я почти не ела, ни с кем не разговаривала, курила сигарету за сигаретой. На третий день я позвонила Регине в гостиницу. Там было утро. Она взяла трубку.

– Мам! Не волнуйся. У нас все в порядке. Вчера приезжал Валя Калика, возил по городу, потом мы обедали у Саввы и Светы. Сегодня они обещали приехать.

По интонации я поняла, что она успокоилась. Недели через две пришло письмо. Она писала, что живет у Светы и Саввы в Квинсе.

... Приехав за мной в гостиницу на следующий день, Света поднялась наверх, а Савва остался в машине, – писала Регина. – Увидев наше жилье с тараканами и крысами, Света сказала:

– Собирай вещи, бери ребенка – поехали отсюда!

– Куда, Свет? – недоумевала я.

– Куда... же еще? К нам, конечно.

Вот мы с Максимкой и живем пока у них. Денег ни на что Света у меня не берет. Оба они с Саввой люди необычайно широкой натуры.

– Каждый доллар, который ты получаешь от НАЯНЫ, – говорит Света, – береги. Потом пригодятся.

Надеется тебе не на кого. Ты одна, без родных.

Словом, опекает меня, как сестра родная. Мне очень повезло, мам, что отец меня с ними свел. Я чувствую себя, как в семье. Максимка, правда, не ладит с ними. Ведет себя агрессивно. Все время около меня. Ни на минуту не отпускает. Вспоминает часто тебя и бабу Тату...

Дальше она писала, что с английским у нее плохо. Изучает его на специальных курсах для эмигрантов. НАЯНА подыскивает ей работу.

Писала Регина регулярно. В каждом письме были новости и фотографии. Раз в месяц мы ей звонили. В августе, когда Роберт с грехом пополам закончил дипломную работу и подал документы на выезд, от Регины пришла радостная новость. С помощью НАЯНЫ она устроилась на работу во французскую редакцию переводчиком с окладом 600 долларов в месяц. В те годы это была приличная зарплата. Света помогла ей снять небольшую квартирку с двумя спальнями, неподалеку от них. Регина получила небольшую сумму от НАЯНЫ на мебель. Обставилась. Начала самостоятельную жизнь. Максимку бесплатно определила в еврейский летний лагерь. Жизнь у нее постепенно налажи¬валась. С нетерпением ждала приезда Роберта.

В сентябре у меня прибавилась забота. Единственная, оставшаяся в живых сестра моей мамы – тетя Аделя, заболела. Жила она вместе с младшей дочерью Мариной, ее мужем и двумя детьми. Старшая дочь Аня с семьей уехала в Израиль. Марина была плохой дочерью, к матери относилась жестоко. Узнав об этом, я решила забрать Аделю на время к себе. Игорь не возражал. Аделя поселилась у нас в гостиной. Она была счастлива. Отдыхая от Марины и получая внимание и заботу, она смотрела на меня глазами, полными благодарности. Я с большим трудом сажала ее, грузную, в ванну и купала. Еще трудней мне было ее оттуда вытащить. Обхватив мою шею, она целовала меня, причитая:

– Ты у нас в родне, Поленька, самая добрая, самая лучшая! Ты не волнуйся за Региночку и Максимку; Бог тебе пошлет, Полечка, она будет самая счастливая из всех моих племянниц! Вот посмотришь. А ты, деточка, и твой Игорь будете не только счастливыми, вы будете богатыми. Не знаю как, но Бог пошлет вам, все у вас будет, вспомнишь мои слова. Я не доживу до этого, но я все это предвижу. Молиться за тебя буду.

В ноябре Роберт получил разрешение на выезд. Несмотря на предстоящую разлуку с сыном, я радовалась. Наконец-то у Регины будет рядом родной человек! Игорь сник. Эта разлука выбила его окончательно из колеи.

– Мам? Опять не спишь? – спросил Роберт, входя в башню и чмокнув меня в щеку.

– Ты чего так поздно, Роб? Второй час ночи уже.

– С ребятами гулял. Шел на Каляевскую, смотрю у вас свет в кухне. Дай, думаю, зайду. Наверняка ты бодрствуешь, как всегда.

Напился снова, по глазам вижу.

– Да так, маленько выпили с Витей и Колей. Вите ведь нельзя, Робик. Зачем же вы его спаиваете? Он же от алкоголизма лечился, – не унималась я.

– С ним бесполезно, мам. Он снова в запое. Мы с Колей его отговаривали. Он начал буянить. Видим, бесполезно. Вот и выпили с ним для поднятия духа.

– Боже! Такой способный художник. И на тебе – алкоголик!

– Не мудрено, мамуль. Ведь его же постоянно зажи¬мают. Картины не выставляются. Не нравятся властям его сюжеты. Слишком пессимистические. А у него ведь талант! Разве может он идти на поводу у них?

- Чему тут удивляться, Роб. Система такая, не признает она таланты. Либо душит их, либо выкидывает. Спасибо, что за решетку не сажают. При Сталине такие вот... без следа пропадали. Он просит меня вызов ему прислать. Попробую, конечно. Ему многие высылали. Не доходят.

Поздно, я думаю, сынок. Он уже спился. Пропадет он там.

– А здесь, что, не пропадет? Так ведь жалко его! Он такой утонченный, такой необыкновенный и такой неприспособленный!

Мы пили чай с лимоном, свежезаваренный, ароматный, и какое-то время молчали. Потом я стала рассказывать Роберту о новостях, которые услышала по Голосу Америки и Би-Би-Си из Лондона с Анатолием Максимовичем Гольдбергом, которого обожала.

– Уже поздно, Робуша, тебе надо идти. Раззевался. Еще каких-то пару неделек... и тебя здесь не будет. Так тоскую по Регине, Максимке! Увидимся ли мы когда-нибудь? Все бы отдала за один миг взглянуть на них! Ты уж, когда приедешь к ним, подробно обо всем напиши. Представляю, как ей там, бедненькой, одиноко!

– Не горюй, мать. Илюшка закончит на будущий год свою Академию, тогда приедете. Все вместе соберемся снова. В гости ходить будем! Дни рождения праздновать! Мы все вас так любим, мать! – говорил он, обнимая и целуя меня.

Седьмого ноября отпраздновали 23-летие Робика. Собрались на Каляевской. Пришли его близкие друзья, Илюши, Регины. Саша, Олег, Леша, Сурен, Коля с женой, Витя, Наташа (Робика девочка). Ели мало, пили много, произносили тосты. „Придворные поэты" Саша и Ле¬ша читали стихи. Коля подарил картину, написанную специально для Робика по случаю отъезда. Коричневые тона, многочисленные лица... Выражения лиц разные: злые, надменные, мягкие...

– Замечательная картина, Коля, – сказала я.

– Коля – большой мастер! – заметил Сурен, считавшийся знатоком искусства.

– Она тебе, как вдохновение! – отозвался Илюшка.

– Учись, пока мы живы! – шутил Саша.

– В свободный мир едешь, – иронически сказал Олег, – готовься спину гнуть от зари до зари, иначе ножки протянешь! Капитализм – это эксплуатация трудового народа, сказал то ли Маркс, то ли наш батька Ленин! Ну да, это не столь важно. Важно, – чуть серьезнее говорил Олежка, приятно улыбаясь, – что ты вот вырываешься из этой серой рутины, что ты способный парень, и не боись, Ро! Мы тут тоже чего-то стоим! Ты этому „гнилому" Западу докажи... за себя, Ро, и за нас тоже! Ведь мы все там когда-то соберемся. Так выпьем за будущую встречу, что ли? А, ребят! – поглядывая на всех провозгласил захмелевший Олег.

Роберт уезжал налегке. Ничего с собой брать не хотел. Накануне его отъезда я позвонила Регине.

– Что прислать, Региш? – спросила я, – Робик едет пустой. Пытались с отцом купить ему костюм прилич¬ный – нет его размера. Кое-что из одежды, вот и все. Что ни положишь, ругается, выкидывает. Спасибо, отец короткую дубленку достал, да шапку меховую.

– С ним все ясно, мамуль. Не волнуйтесь, я его здесь приодену. Для меня, если можете, пришлите с Робой пианино. Играла бы с удовольствием.

Когда Робик узнал о просьбе Регины, он сначала поорал немного, потом сказал:

– Давай, мать! Только сама возись с отправкой. Вот тебе мой билет.

В комиссионном магазине я купила не новое, но в хорошем состоянии светло-коричневое пианино. Робик просидел со мной на таможне у Казанского вокзала полдня, пока мы его отправили.

– Если бы не для Регины, не стал бы тратить столь¬ко времени, – ворчал он.

За день до отъезда, 23 ноября, снова проводы на Каляевской. „В который раз, – подумала я, – семья наша потихоньку расползается. Дети там, мы – здесь. Все летит в тартарары из-за этой проклятой советской власти! Конечно, – соглашалась ячс Игорем, – была бы нормальная страна – хочешь навестить детей, подкопи деньжат, да поезжай. А так, надо ехать за детьми, а то, неровен час, бац – и захлопнут ворота, тогда все... Никогда своих детей не увидишь." От этой мысли леденела кровь в жилах.

... Квартира на Каляевской была принаряжена. Стены увешаны картинками Роберта. В основном это ,были его детские и школьного периода работы. Много было забавного, интересного, разного. Гостям разрешалось снимать работы и забирать, если нравятся. К вечеру три комнаты, коридор и кухня опустели. Всего несколько работ Роберт отобрал, чтобы взять с собой. За каждую пришлось заплатить приличную сумму, невзирая на то, что это было собственностью отъез¬жающего.

И снова Шереметьево, слезы, поцелуи, последние прикосновения... Хочется еще немного подержать его в своих объятиях, проникнуться его теплом, его дыха¬нием, запомнить его лицо... улыбающееся, печальное, губы, шепчущие: „очень, очень, очень люблю тебя, матерь!"

– Будь счастлив, сынок! С Богом!

И снова телефонные звонки в Вену, Рим и письма, письма... Жизнь превратилась в сплошной ад. Как они там? Все мысли только об этом.

Игорь тоже страдал без ребят. Тосковал. Но не так, как я. Работа почти не оставляла свободного времени. Он был занят с утра до вечера. И не только работой. Случались и деловые встречи и приятельские. Домой он не спешил. Слышать мои упреки, видеть мои слезы не доставляло ему большой радости. Я почувствовала, что он от меня удаляется. Меня это насторожило, хоть я по-прежнему продолжала гнуть свою ли¬нию.

– Надо ехать, Игорь. Чем скорее, тем лучше. Ведь
в любую минуту ворота могут захлопнуться. Чего мы
тянем? Ни твоя карьера, ни все эти блага мне уже не
доставляют радости. Я чувствую себя опустошенной.

– Да, да, я понимаю. Мне тоже тяжело без ребят. Но моя работа, Полина, это часть моей жизни. Мне тяжело расстаться с больницей, с коллегами. Давай еще немного подождем. Я обещаю: мы подадим документы в ОВИР, но не сейчас... Ты же видишь, я начал изучать
английский. Дай мне время! Прошу тебя! – умолял меня Игорь.

Подумав, я решила: „Надо нам вдвоем куда-то уехать. Отдохнуть от всего. Побыть наедине."

Приближалось лето, жаркое и пыльное в городе. У меня начались каникулы.

– Давай поедем в Одессу, Игорь, – предложила я.


— Почему в Одессу? Не лучше ли в Прибалтику? – спросил он.

— Нет, я хочу именно в Одессу. Пройдемся с тобой по памятным местам. Тряхнем молодостью! Вдвоем с тобой поедем. Илья уезжает на практику. Ты, как? – игриво сказала я.

– С удовольствием! Ты действительно хочешь в Одессу? – отозвался он, польщенный.

Сборы были недолги. Через неделю, загрузив новую машину „жигули', мы двинулись в путь. Мы медленно ехали по узкому Симферопольскому шоссе – спешить было некуда. Кроме собаки Чапы никто меня дома не ждал. В кои века я могла позволить себе полностью принадлежать мужу. Глядя на него, передо мной пролетали годы совместно прожитой жизни. Радостные мо¬менты, печальные, трагические-мелькали у меня в мыслях, как сменялись картинки пейзажа за окном автомобиля. 

Сколько лет прошло с сентября 1953 года, когда мы лихо отплясывали на нашей свадьбе? Я ахнула.

– Что с тобой? – спросил Игорь.

– Ничего особенного, Игоречек. Серебряную свадьбу мы с тобой забыли отметить. Двадцать пять лет, как ты со мной мучаешься.

Да-а! – протянул он. – Ничего удивительного,
что забыли. Разве нам до этого было с отъездом „твоих
детей", – ласково сказал он. – Хорошо, что хоть сейчас вспомнила. В Одессе отметим наш юбилей.

Мы сняли комнатку на 16 станции. Вечером того же дня мы отправились в ресторан „Лондонский", в тот самый, куда двадцать пять лет назад Игорь привел меня на второй день нашего знакомства. Заказав ужин, мы медленно поплыли в прошлое...

– Кажется, мы сидели в том углу, Игоречек! Жаль, что там занято, – вздохнула я, затягиваясь сигаретой.

– Пожалуй. Ты была в элегантном платье терра¬котового цвета, кажется... И самая красивая на пляже в Аркадии, чучело ты мое гороховое! Какой же я идиот! Влюбился однажды и... на всю жизнь! Однолюб я, горошек! За столько лет... ни на одну бабу не посмотрел серьезно!

– А несерьезно? Давай выкладывай, что там у тебя происходит с Галей, твоей врачихой.

– Да чего рассказывать... Глупости это все! 

– Тем более. Совращает она тебя?..
– Ну... в общем, она в меня влюблена. Уговаривает бросить тебя. „Пусть, говорит, Полина уезжает к детям. А ты оставайся." Она понимает, что ехать я не хочу, вот и заманивает. Обещает заботиться обо мне. Знает, что без бабы я пропаду. Честно говоря, я было призадумался. Думал, думал... Да как на тебя посмотрю... предста¬вил себе, что никогда больше тебя не увижу... Не выдержал. Я, горох, к несчастью своему, одну только тебя и люблю! Вот ты сейчас отключилась от своих бесконеч¬ных переживаний, ласковая, внимательная... и я, дурак, счастлив! Не иначе, как ты меня приворожила... Скажи правду – приворожила? – смущаясь собственного откровения, говорил Игорь.

– Конечно! Но ты мне зубы не заговаривай. Значит, у тебя был роман с ней? – прикидывалась я, словно ничего не знала.

Да, какой там роман. Просто на перепутье я был. Ехать не хотел. Да и сейчас боюсь. Но я понимаю, ты не останешься. Вот и решился.

– Значит, едем, Игоречек?!

– Значит, едем, горошек!

В это время официант принес закуску и выпивку. Игорь наполнил рюмки. Мы подняли, и он сказал:

– Так выпьем за наше серебро!

– За серебро! И за встречу с ребятами! Ле хаим!

– Ле хаим! – ответил он, и мы поцеловались.

Давно мы не были так счастливы. Мы танцевали, шутили, смеялись, вспоминали наше знакомство, первые годы жизни. И пили. И любили друг друга страстно, жадно, самозабвенно! Мы словно вновь обрели мо¬лодость, хотя казалось, никогда не теряли ее.
Вернувшись в Москву, Игорь объявил о своем реше¬нии главному врачу Анне Исааковне.

– Ты что, с ума сошел! И ты туда же?! Теперь-то я уж точно полечу с этого кресла, – вне себя от гнева кричала она. – Чего тебе не хватает здесь? У тебя боль¬шая частная практика. Ты сам себе хозяин. Я на все глаза закрываю!

– Мне не хватает моих детей, Анна Исааковна! И Полины! Она не переживет разлуки.

– Ты представляешь, Игорь, на что идешь?! Ведь тебе под полтинник. Неужели ты осилишь эти экзамены? Неужели ты надеешься стать там врачом?

– Не знаю. Но буду пытаться. До пенсии мне еще далеко. Хочу работать. Разумеется, врачом. Ничего друго¬го я делать не умею.

Вернувшись домой, он прошел в спальню, запер дверь, лег на кровать и впервые за всю нашу совместную жизнь зарыдал. Я не осмеливалась войти. Позвонила двум близким друзьям. Они жили недалеко. Лева Годин и Павлик Рабинович немедленно пришли. Они долго разговаривали.

– Не расстраивайся, Игорь. Ты правильно сделал. Я завидую тебе. Если бы Буня (его жена) согласилась, я бы с радостью бросил всю свою практику, больницу, отдал бы им все свои заслуги – уехал бы. Ты обязательно пробьешься. Если другие сдают там экзамены, ты тем более сдашь! Я-то знаю твою напористость! С такой женой, как Полина, можно ехать на край света! Я верю в нее и в тебя, – говорил Лева.

Мы начали собирать документы. Это оказалось нелегким делом. Раздобыть свидетельство о рождении Татьяны Яковлевны и некоторые другие бумаги заняло у нас более двух месяцев. В начале ноября все было готово. Все, кроме документов Ильи. Его отец не давал согласия на отъезд. Когда даст и даст ли вообще, было неясно.

„Если мы не подадим сейчас, Игорь может передумать, – рассуждала я. – Илюша, в крайнем случае, приедет потом. Римма за ним присмотрит".

И мы, наконец, подали документы на выезд. Все это время я искала выхода для Ильи. Мне было тяжело оставлять его. Он заканчивал Академию в апреле. Потом его ждала работа по распределению. Меня это не устраивало. Я хотела взять его с собой. Его бабушка, Ольга Матвеевна, поняв к тому времени, что Илье будет лучше в моей семье, помогла. Гера женился. Готовился к защите докторской. Был далек от Ильи. Разрешения не давал ему лишь из-за дурного харак¬тера. Ольга Матвеевна изо дня в день, из месяца в месяц давила на своего сына. Спустя три месяца после нашей подачи она получила от него нужную бумагу. Но радоваться было рано. Мы зависели от прихоти работников ОВИРа. По сути, дело было пустяковое. В нашем вызове из Израиля Илья Быков значился. Инспектор, ведовшая документами, могла легко приложить бумаги Ильи к нашим. Но для этого она должна была оказать¬ся порядочным человеком. А таких в ОВИРе были единицы.
На сей раз нам несказанно повезло. Когда я пришла на прием к инспектору, она, услышав мою фамилию, спросила:

– Вы жена Игоря Григорьевича Раевского?

– Да, – ответила я с тревогой. – А что?

– Жаль, такой доктор уезжает! Он лечил мою мать от рака. И очень успешно. Никогда его не забуду!

Судьба Ильи была мгновенно решена.

– Не беспокойтесь, – заверила она меня. – Он уедет с вами. Не знаю, правда, когда. Это от меня не зависит. Но я постараюсь ускорить события.

Я покидала это страшное учреждение, где ежеднев¬но калечили судьбы сотен людей, счастливая, окрылен¬ная.
В марте 1979 года Регина с Максимкой и все семейство Калика встречали Роберта в Нью-Йорке. Максим ликовал. Роберт очень любил Максимку и относился к нему по-отечески.

– Ну, давай рассказывай, начальничек, (так любя называл Роберт Регину). Мне надо отчет матери писать. Выглядишь ты хорошо. Как жилось-былось, сестренка?

– Нелегко, Робуш! Если бы не Калика, особен¬но Света, не знаю, как бы мы с Максимкой выжили! Они мне во всем помогли и, главное, скрасили одино¬чество. Квартирка у тебя уютная. На мой взгляд, у тебя есть все. Одеты вы с Максимкой „будь здоровчик" по московским стандартам. Ну там, что ни говори, это здорово, что тебе помогали, но ты сама, Региша, – молодец. Особенно, если вспомнить, какая разгильдяй¬ка ты была в Москве... Я горжусь тобой, начальничек! А ты, Максимыч, – настоящим мужиком стал! Говоришь ты по-русски, правда, плохо, но ничего, мы живо поправим!

– Теперь-то я не только на ногах, но, кажется, и при хорошем кавалере. Завтра я познакомлю тебя. Мы втроем приглашены на Пасху к его родителям. Так что завтра пойдем покупать тебе костюм и все остальное. А вот подарок от меня – твори на здоровье!

– Ой, – разглядывая краски, кисти, листы и прочее, воскликнул он, – потрясающе! Спасибо, Региш! Натворю, обязательно натворю!

Вскоре после первого письма из Нью-Йорка, в кото¬ром Роберт, как и обещал, написал мне все подробности нелегкого Регининого пути, пришло второе. Роберт рассказывал о своем первом пасхальном Седере, проведенном у родителей Весли Фишера, Регининого поклонника.

К счастью, – писал Роберт, – Весли прекрасно говорит по-русски, а то бы мы с Региной пропали. Зато Максим болтал без умолку, мы с Региной только переглядывались, ничего не понимая. Максимка очаровал всех. Регина, по секрету скажу, тоже. Сама процедура Пасхи нам очень понравилась, хотя не доступна она нашему понятию. Семья Ввели религиозна, но не ортодоксальна. После чтения молитв всем раздали книжечки с нотами и словами по-английски. Они пели, при этом хорошо и слаженно, а мы с Региной шевелили из вежливости губами.

Не могу сказать, что фаршированная рыба была такой же вкусной, как твоя, и все остальное тоже, но бегающие вокруг нас темнокожие женщины в белых фартучках и наколках, подносившие еду... Прошу прощения, мать, но к этому ты нас не приучила,. А жаль! Но ничего, мать, мы справились. И даже не выказали удивления. Вели себя, словно, привыкшие. Не посрами¬ли вас и родину!

Я интуитивно почувствовала, что балагурит он, чтобы не сказать главного. Сквозь юмор письма я уловила новость, которую так ждала! Я немедленно позвонила. Мне хотелось узнать все о Весли.

Регина сказала, что он представительный, интересный мужчина. На три года старше ее. Образованный, интеллигентный. Закончил Гарвардский университет. Преподает социологию в Колумбийском университете в Нью-Йорке.

– Хочется верить, что он – хороший человек. Вовсяком случае, к Максимке относится великолепно. Максим его любит... И я... тоже, мамуль.

Мне было радостно слышать это. Как и всякая мать, я мечтала не столько о ее карьере, сколько о замужестве.

Тем временем тетя Аделя, находившаяся то у нас, то в больнице, таяла. Она безумно мучилась и молила только об одном – умереть. В начале августа Игорь определил ее снова в больницу. Я каждый день навещала ее. Держа мои руки в своих, она, едва шевеля губами, шептала:

– Полечка, родная моя, спасибо тебе! Бог тебе воздаст за все, что ты сделала для меня. Я так рада, что вы уезжаете. Я буду молиться за вас за всех! Хорошо, что ты успеешь меня похоронить. Если когда-нибудь будешь в Израиле, обязательно встреться с моей Анечкой. Расскажи, как мне было плохо без нее.

Ночью она умерла. Утром раздался звонок. Я схватила трубку.

— Вас вызывает Нью-Йорк, – сказал голос по-русски.

— Алло! Регишенька! Здравствуй, родная! – крик¬нула я.
— Мамуль, я звоню тебе, чтобы сообщить новость! У нас с Весли назначена помолвка через неделю. Он отправил вам письмо, в котором просит у вас моей руки. Не удивляйся, мам, на сей раз будет даже хупа, выхожу замуж по всем строгостям закона! Я очень волнуюсь, мам! Никаких еврейских традиций ведь не знаю! Но мой „Пьер Безухов" (он так похож на него!) обучает меня всему. Уже купил мне кольцо – 18 сапфиров и бриллиантов, а это по-еврейски означает ХАЙ, ты, наверное, знаешь. Заказал свадебное платье, потрясающее, из белого атласа, стоит 1500 долларов! Пред¬ставляешь, мамуль?! Я так счастлива, так счастлива. Кто-то послал нам с Максимкой удачу! – говорила Ре¬гина взахлеб, не дав мне возможности вставить и словечко.

– Поздравляем, Регишенька! Благославляю тебя, родная! – едва сдерживая слезы радости, проговорила я. – Мне жаль омрачать твое радостное настроение,
но не могу не сказать. Умерла тетя Аделя. Мы как раз собрались с отцом и Ильей на кладбище в Малаховку. Слава Богу, отмучилась она наконец. До свида¬ния и до скорой встречи! Мы все вас целуем и желаем счастья!

„Какое совпадение! – думала я по дороге на кладбище. – Сбываются предсказания Адели! Да будет земля ей пухом!"

Спустя два дня мы получили письмо от Весли, которое начиналось словами: Дорогие мама и папа! Как необычно звучало это для нас, людей блуждающих в лабиринтах коммунистических догм и сухих, официальных слов: товарищ, гражданин, начальник и др. Каким теплом обдавало от этих двух коротких слов! Какой стариной веяло от его следующей фразы: Прошу руки вашей дочери...

„То ли персонаж из прошлого века, то ли из другой, непонятной нам жизни", – шутили и радовались мы с Игорем.

Мы ответили, стараясь придерживаться того же стиля, что, мол, вручаем вам наших дорогих детей и т. п.

Затем позвонили родители Весли. Наш запас английских слов ограничивался двумя хорошо усвоенными "хай!" и "бай!". Весли был переводчиком.

19 августа, в день моего рождения, ранним утром раздался звонок:

– Happy birthday to You! – услышала я впервые незнакомую мне мелодию, так полюбившуюся впослед¬ствии. Мои дети поздравляли меня.

Свадьба была назначена на 15 сентября. Церемония происходила в синагоге. Света и Савва Калика вели невесту к хупе. Максимчик держал подушечку, на которой лежали кольца для жениха и невесты. Мысль о том, что моя дочь, выросшая в атеистическом обществе, потерявшая всякую связь со своими корнями, обретет