В темноте (зарисовка)

Story posted on March 13, 2009 at 4:00 AM

Я расскажу не о том, что произошло, а о том, что не случилось. 
Шел второй год нашей жизни в Америке. Была осень. Здесь и весной темнеет быстро, а осенью - тем более. Вошли мы в сабвей засветло, а вышли - тьма на улице, как глубокой ночью. 

Возвращались мы с дочерью, с так называемой, "родительской конференции". 

Это тоже самое, что родительское собрание у нас на родине, но есть и принципиальное различие. Там мы сидели за партами в классе, а учителя приходили и рассказывали нам про наших детей, причем все при всех. 

Здесь же, наоборот: учителя принимают вас каждый в отдельном кабинете, при закрытых дверях, совершенно конфиденциально, а вы ходите из класса в класс со специальным списком, переданным вам накануне. Ходят на такие конференции мама с папой, а так как у нашего ребенка папы нет, “разбежались они”, как теперь принято говорить, еще до отъезда, то и взяла меня дочь с собой для моральной поддержки. 

Настроение у нас было, прямо скажем, подавленное. Кто из наших иммигрантов хоть раз не испытал этого чувства униженности и неуверенности из-за недостаточного знания языка? 

Вышли мы из школы, так и не распознав истинного положения нашего мальчика. 
Все учителя говорили, что де умный он и воспитанный, а дальнейшее мы понимали не очень четко, и чем больше старались понять, тем больше нервничали, что нам не помогало, отнюдь. 

Вот и шли мы домой понурые, не то что усталые, а опустошенные какие-то. 
Нам бы надо другой дорогой пойти, где фонари на каждом шагу, мы же механически выбрали ту, которой раньше в школу торопились. 

Это не дорога даже, дорожка узкая, с одной стороны решеткой от сабвея отделенная, с другой - решеткой же от пустынного в это время паркинга. Кругом ни души! 

Миновали мы большую часть пути, оставалось нам преодолеть короткий проход между двумя зданиями метров 15 в длину и 1,5-2 в ширину, совершенно неосвещенный, темень там только с противоположных концов немного рассеивается. Не помню, высказала ли я эту мысль вслух, но в голове пронеслось: "Появись тут бандит, и кричи не кричи"... Только я так подумала, как, смотрю, с другой стороны к этому проходу приближается гигант (может, со страха мне так показалось?!) в типичном облачении: бейсбольная кепка, широкие приспущенные джинсы, тяжелые светлые ботинки. Эти ботинки мне раньше всего в глаза бросились. Мы с дочкой моментально одинаково среагировали - прижались друг к другу и взялись за руки. Он тоже все сразу правильно понял: широко улыбнулся, помахал приветливо и сказал: - “How are you!”. 

Как мало человеку нужно! Мы мгновенно расслабились, заулыбались ему, помахали в ответ и уже совершенно в другом настроении пошли домой. 
Единственное, о чем я тогда подумала - как совсем не просто быть гигантом.
 
Лиза Ривина
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ 

Молодая женщина вышла из офиса и остановилась на пороге. Она не сразу заметила, что тяжелая дверь зажала полу плаща. Глаза постепенно привыкали к дневному свету. "Какое ослепляющее солнце", подумала она и подивилась точному "словцу", промелькнувшему в мозгу. Пустой была голова, ватными - ноги. Яркое солнце, действительно, слепило глаза. Она смотрела и удивлялась, как изменилось все вокруг за то время, что она провела в здании. Утром было сумрачно, шел снег, а сейчас это яркое солнце, холодный порывистый ветер срывает одежду, конечно, и разогнал тучи. Ноги прохожих "нарисовали" на подсоленном асфальте ровную черную полосу, окаймленную пушистым от снега газоном, и она брела по этой черной полосе. Ее охватила тупая, почти физическая боль от чувства безысходности. В тысячный раз задавала себе вопрос: "Почему?" Почему ее не берут нигде на работу? Язык? Но на том примитивном уровне, на котором проходило интервью сегодня, она была твердо уверена в себе. Тест по специальности, - босс сам сказал, - она написала отлично. Неужели и здесь антисемитизм? А может быть, правда: объявление просто напоминает, что компания существует, а им никто не нужен?.. Говорят, так тоже бывает... Но в объявлении была указана именно ее специальность и "желательно, знание русского языка". С какой веселой надеждой входила она утром в это жарко натопленное, но такое холодное здание! Новый порыв ветра донес до нее запах вкусной пищи. Она почувствовала легкое головокружение и вспомнила, что ничего не ела утром по старой студенческой привычке "на счастье" (как раньше перед экзаменом), мечтая, в случае положительного результата, зайти в кафе. Что же теперь? Ноги сами двигались вперед, и она не заметила, как очутилась на проезжей части перекрестка. Что-то заскрежетало, где-то рядом раздались резкие сигналы, заскрипели тормоза, мгновенное озарение: "Пусть, может, так и лучше"... Толчок, острая, нестерпимая боль... 

* * *

"Она, кажется, пришла в себя", - произнес голос по-русски где-то совсем рядом. Наташа приоткрыла глаза. Ощущения боли не было. Сознание понемногу возвращалось, а вместе с ним, и понимание окружающей действительности, но было так спокойно пребывать в сладком полусне, и ни за что не хотелось выходить из него. Она снова закрыла, а позже открыла глаза и посмотрела вокруг, боясь шевельнуться. Ясно, что она в больнице: одежда чужая, легкая, да и запах больничный. Реальность брала свое. Вдруг Наташа вспомнила свой красивый новый костюм. "Где же мой костюм?", произнесла она вслух. Удивительно, но мысль о дочери была второй: "Где моя Аллочка?" Нежное прикосновение чьей- то руки привело ее в смятение. “Мама, это ты? Откуда?" - "Нам позвонили. Ты только не волнуйся, папа с Аллочкой". Наташа хотела ответить, попыталась повернуться, но от нестерпимой боли снова впала в беспамятство. Очнулась вновь, когда уже была ночь, поняла это по глубокой тишине и полумраку, царившему кругом. Она почувствовала, что около нее кто-то сидит, конечно, мама.
 
Но ей не хотелось разговаривать, а повернуться - боялась уже испытанной боли, оставалось думать и вспоминать. За дочку беспокоиться не надо, раз она с дедушкой. Наташа вспомнила, как на чей-то вопрос об отце Алла сказала: "У меня папа-дедушка". В голову приходили все только тревожные, грустные мысли. Не выходил из головы этот глупый поступок с костюмом, который подсказала ей знакомая: купить дорогой красивый, а потом сдать его после интервью обратно. Может быть, если бы не он, ее бы взяли. Кто знает?! А теперь у нее ни денег, ни костюма! Там же было на дороге сплошное месиво из песка, снега и соли. Наташа это еще издали заметила. Что за несчастный она человек! Отчаянье с новой силой охватило ее. Она живо представила себе человека, который беседовал с ней утром в офисе, выражение безразличия на его лице и заключительную фразу: " Мы вас не можем взять. У вас слишком высокий уровень для нашей позиции. Мы будем помнить о вас, на всякий случай. Спасибо за интерес к нашей компании". 

Сколько раз ей уже приходилось слышать это! Когда она попыталась что-то возразить, прозвучала еще одна стандартная отговорка: "Сейчас трудное время, мисс, рецессия". Это Наташа знала и без него. Еще попыталась сказать, что согласна на любые условия, но почувствовала, что нервы на пределе и может не сдержать слезы, ушла, не попрощавшись. Какое унижение так ходить из офиса в офис и везде получать отказ! Правда, ей говорили, и на сотом интервью получают работу, но не с ее характером... В памяти вставали все неудачи и неприятности. Вот они только приехали. Наташа убирала квартиры старикам. Ей запомнилась одна старуха, которая неотступно ходила за ней, пока она работала, и следила за каждым ее шагом. Опять унижение! Девушка сказала: "Вы не волнуйтесь, когда я кончу, посмотрите, если что не так, я переделаю, вы отдохните пока". Старуха зло ответила: " Знаю вас, образованных! Ничего делать не умеете, только форсу много!". Какие-то резкие звуки заставили ее вздрогнуть и вспомнить другой случай. Спустя некоторое время Наташа, продолжая учиться, устроилась в маленькую компьютерную компанию волонтером для практики. Хозяин был русский. Она так радовалась - у нее все хорошо получалось. Но однажды хозяин попросил ее остаться помочь что-то перепечатать. День был жаркий. На столе у него стояла бутылка с водой. Вдруг он странно вскрикнул, и бутылка полетела, а питье разлилось по всему пластиковому полу. (Вспоминая этот случай, Наташа даже подумала, что, может, он все это проделал нарочно.) В тот момент она была далека от каких-либо дурных предчувствий или мыслей, вскочила и побежала за шваброй и другими необходимыми для уборки вещами. Схватила тряпку, еще что- то, сказала ему, чтобы не беспокоился. Длинная на пуговицах юбка мешала, и она, забыв про мужчину, расстегнула по-привычке пуговицу и принялась за работу. И вдруг почувствовала, что тот задрал ей сзади юбку и, не говоря ни слова, пытается стащить с нее трусы. Девушка развернулась и грязной мокрой тряпкой залепила ему по физиономии. Схватила свою сумку и - бегом. Только на лестнице остановилась, чтобы привести себя в порядок, и услышала вслед: "Подумаешь, недотрога!" Тогда она жила вместе с родителями. Она прибежала домой, прошла прямо в ванную, стала под душ и дала волю злым слезам, а циничные, пошлые слова так и звучали у нее в мозгу и в сердце.

Мама не могла понять, в чем дело, но, спасибо ей, вопросов не задавала. Еще и года не прошло, как Наташа разошлась с мужем, и рана была так свежа... 

В это время она опять почувствовала прикосновение родной руки с чуть заметным дрожанием. Мама около нее! Наташа попыталась поймать гладившую ее руку и одними губами прошептала: Мамочка, прости меня, но я не виновата. - "Доченька, слава Б-гу, ты пришла в себя!" - "Мама, ведь ночь уже, а ты не спишь!" "Чепуха какая! Ты, пожалуйста, не волнуйся!" - “Меня опять не взяли на работу, и я испортила костюм, который купила накануне специально для этого интервью и собиралась тут же сдать обратно, потому тебе ничего не сказала." - "Все не имеет никакого значения. Главное, что ты жива, и доктор объяснил, что ничего серьезного нет, а очень больно потому, что поломаны ребра. Женщина-водитель вовремя свернула в сторону, и только сильно толкнула тебя. Все будет хорошо.” - "Ах, мама, я осталась без копейки, как мы будем жить?! Я все истратила на этот дурацкий костюм". - "Ничего, моя деточка, мы же с тобой, как-нибудь выйдем из положения. Ты не огорчайся, тебе нужен покой." И, стараясь перевести разговор на другую тему, мать сказала: Да, я забыла, вчера тебе звонил какой-то Пол. Я о нем не слышала раньше". - "Мы с ним учились вместе на курсах, а на днях я встретила его на улице. Он проводил меня и обещал звонить”. Голос больной ослабел, она замолкла. Мать испугалась, что ей опять стало плохо, а Наташа коснулась матери рукой и опять погрузилась в свои невеселые размышления. 
Временная работа по замене заболевшего человека закончилась, - он поправился. Велфер?! Выхода нет: прийдется опять идти просить талоны на продукты. Она даже думать об этом не могла. Ей показалось, что в темном углу комнаты стоит ее ведущая, такая, какой Наташа видела ее в последний раз: черные волосы стянуты крошечным пучком сзади, в ушах несколько сережек, из-под цветастой блузки виднеется белоснежная футболка, джинсы обтягивают широкий зад, и она говорит, как всегда, едва шевеля губами: "Опять пришли? А дочку привели с собой?" - "Б-же мой! Опять все сначала! Я не хочу и не могу больше ничего ни у кого просить! Я хочу работать, как все, и жить, как все!" Она повторяла эту фразу на все лады все громче и громче, уже не отдавая себе отчета, начала метаться по кровати, обрывая все трубки. Голос ее резко раздавался в ночной тишине. Мать старалась ее успокоить, но безуспешно. На крики прибежала сестра, не понимая русского языка, она поняла ситуацию. Быстро принесла шприц. Еще раньше подошел врач, и они вдвоем сделали больной укол. Несчастная мать смотрела на все происходящее, не замечая слез, безудержно струившихся по ее щекам. Через некоторое время Наташа успокоилась и заснула. Врач говорил по-русски: К сожалению, это то, чего я боялся. Посмотрим еще. Сейчас уже поздно, а завтра я вызову специалиста. Вам не к чему больше сидеть: она теперь проспит до утра. Вы тоже должны отдохнуть.”' Времени мать не знала, т.к. выбегая из дома, в спешке забыла часы, а, сидя у постели дочери, потеряла счет часам и минутам. Идти было далековато. В вестибюле госпиталя через стекло виднелись заснеженные клумбы, и выходить не хотелось, но заботило, что дома муж, наверное, извелся от неизвестности. Не привыкла Анна Семеновна (так звали мать) одна ходить в темноте.

Тут же подумала о Наташе: "А она теперь всегда одна!” И сердце снова сжалось от боли за дочь. Как они с мужем были уверены, что Наташа будет успешна в новых условиях в новой для них стране! 

Против ожидания, на улице попадались люди, и Анна Семеновна довольно быстро оказалась дома. Муж встретил жену вопросительным взглядом. Внучка сладко спала на двух составленных вместе креслах. Пока Анна Семеновна раздевалась и мыла руки, муж согрел чай и накрыл на стол. Она села, и опять непроизвольно слезы градом полились у нее из глаз. Хотя целый день она ничего не ела, кусок не лез ей в горло, и она никак не могла связно рассказать, что произошло, пока муж не прикрикнул на нее: "Прекрати истерику! И расскажи все по порядку! Выпей немного чая - чай поможет тебе". 

В эту минуту она чувствовала, что страшная беда, которая свалилась на них, - только начало, и сколько еще бессонных ночей, полных волнений, ждет их впереди, никто не знает. 

Утром супруги отвели девочку в садик и помчались в госпиталь. Дочь лежала в полузабытьи. Дежурившего ночью русскоговорящего врача не было. Сестра сообщила, что больная провела ночь спокойно. (Какое счастье, что Анна Семеновна говорила по-английски!) Консультацию психиатра ждали с минуты на минуту. Родители молча сидели возле постели дочери, радуясь, что в Америке это разрешается. У кровати стоял остывший нетронутый завтрак. Временами им казалось, что Наташа не спит, а просто не хочет разговаривать. Пришел врач, попросил их подождать в коридоре. Они стояли молча, напряженно вслушиваясь в то, что происходит в палате, ожидая приговора врача. Выйдя, он сразу понял их состояние и дал понять: сказать определенно пока ничего не может, надо наблюдать. Позже ее переведут к нему в отделение, когда будет ясность - им сообщат. А пока главное, ей нужен покой, пусть больше спит. Как жили родители в это время, догадаться не трудно. Анна Семеновна делала все по дому автоматически, по временам застывая то с тряпкой в руках, то с недочищенной картофелиной. Внучка привносила в их дом жизнь: щебетала, рассказывая про свои дела, ласкалась. Как-то вечером попросила отвести ее домой к маме. Они еще раньше решили сказать девочке правду: мама больна, лежит в больнице. Но детский вопрос : Что у мамы болит?" привел их в замешательство, а ребенок сам нашел ответ: "Знаю, наверное, головка. У Диночкиной мамы тоже часто головка болит”. 

На второй день вечером Наташа позвонила домой. Каким-то будничным тоном, будто в больнице уже давно, попросила принести джинсы и пару футболок, а то здесь все ходят в домашних вещах. Анна Семеновна встрепенулась: "Может, тебе хочется что-нибудь из еды?" - "Нет, тут все есть, даже мороженое". Наташу выписали из госпиталя через десять дней. Родителей удивляло, что в больнице она дочкой почти не интересовалась. В воскресенье они привели ребенка сами. Девочка прижалась к маме, и та вдруг как бы оттаяла. Забыв про ребра, прижала дочку к себе и вскрикнула от боли. Аллочка испугалась и бросилась к бабушке. Наташа заплакала сначала сдержанно, а потом по-детски откровенно навзрыд. У нее опять началась истерика. "Бедная моя девочка, - твердила она, - что мы будем делать?"

Дедушка вывел внучку и жену из отделения, прибежавшие сестры забрали больную. Все закончилось уколом. При выписке доктор долго беседовал с родителями, но как-то не конкретно, расплывчато, а под конец спросил, не было ли у них в роду душевнобольных. Они не знали... 

К Наташиному приходу Анна Семеновна тщательно убрала квартиру (дочь еще раньше сказала, что хочет идти к себе), стараясь создать праздник, купила цветы и любимые дочерью деликатесы, выставила все на стол. Ее усилия остались вне поля зрения Наташи, раньше такой чуткой к любому проявлению внимания. Она ходила по квартире, как бы не узнавая свои вещи, тихонько касалась рукой стен и диванов, вдруг сказала: "Здесь этого выступа не было, я точно помню. Зачем надо было все менять?" Мать не придала значения ее словам, а отец бросил: Да ну, Наташа, ты забыла!" После ужина она по старой привычке пошла укладывать дочь, приняла душ и, не сказав ни слова, легла сама. Анна Семеновна примостилась в гостиной на узеньком диванчике. 

Утром дедушка зашел за внучкой, повел ее в садик. Девочка чувствовала обстановку и была тиха, как мышка. Бабушка, проводив их, заглянула в спальню. Наташа лежала с открытыми глазами. Анна Семеновна позвала ее завтракать. Дочь ответила полувопросом-полупросьбой каким-то бесцветным тоном: "Ты не уходила? Побудешь пока с нами?" и тем же тоном добавила: "Как же ты спала без постели?" (Все необходимое было в спальне). Мать сразу откликнулась: "Я не хотела тебя тревожить", а в голове промелькнули все мысли, что не давали спать в эту ночь, да и уличный фонарь светил прямо в окно. Закрыть шторы с вечера она не догадалась, а встать не было сил. От света фонаря искорками переливались грани хрустальной вазы, и аромат цветов ночью был сильнее, все будоражило и не давало успокоиться. Вот и еще одна бессонная ночь... Несколько дней прошли однообразно и внешне спокойно, но многое заставляло родителей настороженно следить за дочерью. Наташа существовала как-то изолированно, погруженная в себя. Мать готовила, убирала, дед занимался внучкой, делал покупки, а она - то сидела у окна, то у телевизора, но больше всего лежала молча. 

Только вечером атмосфера в доме менялась, когда вся семья собиралась за столом. Слушая щебет Аллочки, рассказы о зайчике, которого девочка должна была играть на празднике в садике, Наташа оживлялась, и Анна Семеновна видела свою дочь снова такой, какой она была раньше: ее карие глаза блестели, и вся она светилась любовью и гордостью за своего ребенка. Глядя на дочь и внучку, на их такие милые ее сердцу лица, мать испытывала острое чувство тревоги за их будущее. Наташа не была красива в обычном смысле слова, но была, что называется.. "интересной женщиной": темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, выгодно подчеркивали нежную белизну кожи лица, красиво очерченный рот, белые ровные зубы, так и сверкавшие при улыбке, тоже украшали ее, а вот несколько крупноватый нос с горбинкой, если и не портил ее, то делал в сочетании с большими карими глазами ее внешность типично еврейской... “Может быть, в этом и заключается частичная причина ее неудач", думалось матери, и она молилась, чтобы продлился этот миг просветления.

Но в памяти мелькали все странности, подмеченные в последнее время. Особенно запала в душу история с пресловутым костюмом. Анна Семеновна забрала его еще из госпиталя и отнесла в химчистку (к счастью, он оказался не очень испорчен, т.к. на Наташе был еще плащ, вот его пришлось выбросить). Костюм же после чистки выглядел, как новый. Мать, желая порадовать дочь, не знала, как лучше поступить: то ли просто сдать его, то ли отдать дочери за него деньги и позже подарить ей. Но реакция Наташи была столь неожиданной и странной, когда ей показали костюм, что мать растерялась. Дочь взглянула и произнесла безразличным тоном, каким говорила в последнее время: “Зачем надо было покупать еще один такой же костюм?" - "Б-же мой, Наташа, ведь это тот же самый, я просто почистила его в химчистке”. -"Что ты говоришь, я же отлично помню: у него были другие карманы и пуговиц две, а не три". - "Но для чего я стала бы покупать второй такой же костюм?!” - "Я тоже не понимаю". В тот момент у нее были какие-то другие глаза, тусклые, не ее. В такие минуты убедить ее в обратном невозможно. Как-то мать предложила: "Погода хорошая сегодня, пойдем погулять. Солнышко светит, ветра нет". В ответ услышала : "Я не хочу”. Это уже был не первый случай. За неделю только один раз Анне Семеновне удалось вытащить дочь на улицу. Она упорно отказывалась, и мать объясняла это боязнью задеть больные ребра. На сей раз она настойчиво спросила: "Почему?” и услышала ответ, который поверг ее в отчаянье: “Мне надоело видеть все по-другому. Кому нужно все менять, пока я ухожу?" - "Что ты говоришь?" - "То, что слышишь. Не притворяйся, ты все отлично сама видишь и знаешь”. 

Ко всему человек привыкает и приспосабливается. Дни шли за днями, и только вечерами Наташа в присутствии своей малышки приходила в нормальное состояние. 

Как-то позвонила и приехала женщина, сбившая Наташу. Видно было, что она очень боялась судебного разбирательства, принесла дорогую куклу для ребенка, большую коробку шоколада и фруктовый салат в коробке. Она радовалась, очевидно, что у нее не потребовали деньги в компенсацию. Наташа сидела букой. Они не знали американских законов и, погруженные в свое горе, не сообразили обратиться к адвокату. В конце месяца, подсчитывая оставшиеся гроши, Анна Семеновна кляла свою глупую интеллигентскую щепетильность, прекрасно понимая, что то, что было бы для них большой поддержкой, для работающей преуспевающей дамы было бы незаметно. Прошло еще какое-то время. В тот день пришли по почте счета за телефон и электричество. Наташа сама разбирала почту. Сначала этому факту никто не придал значения, кроме нее. Это потом, сопоставив причину и следствие, Анна Семеновна поняла все. С вечера пожилая женщина долго не могла заснуть - одолевали мысли, ломило суставы, а потом как-то сразу провалилась в сон. Среди ночи пробудилась от каких-то странных звуков, какого-то шевеления. Заглянула в спальню - ребенок спал, кровать дочери была пуста, дернула дверь в ванную, задвижка закрыта. Окликнула дочь - молчание. В отчаяньи и страхе дернула со всей силы дверь, и она открылась. В темноте мать разглядела дочь, сидящую на краю ванны, не сразу, а только когда догадалась включить свет.

Не обращая внимания на вошедшую мать, Наташа тянула веревку-шпагат, которой была обмотана ее шея. "Г-споди, Наташенька, что ты делаешь?! Зачем?!" Это был такой ужас: она сидела, вся опутанная этой веревкой, бессмысленно и наивно, совсем по- детски. Причинить себе настоящий вред таким образом было сложно, но такой тоской и безнадежностью веяло от нее, что у матери задрожали руки, и она не сразу сообразила, что предпринять. Наташа горько плакала. Анна Семеновна пыталась распутать веревку, но у нее не получалось. Наконец, на глаза попались маникюрные ножницы, и она кромсала ими эту никчемную путаницу. Освободив дочь, она потащила ее в комнату на диванчик (где только силы взялись?) Та послушно подчинялась, продолжая плакать, и только так горестно сказала: "Ах, мамочка, мне лучше не жить, правда, только я даже это сделать не сумела!" Так они сидели, обнявшись, на диване, и обе плакали, но в какой-то миг Анна Семеновна овладела собой и дала Наташе успокоительную таблетку. Мать в ту ночь спать уже не ложилась, а дочь к утру впала в глубокий сон и проспала полдня. 

Отец утром тихо забрал девочку, и все пошло опять по уже заведенному порядку, про ночной инцидент никто не вспоминал. Только теперь родители старались не оставлять дочь одну, а, если приходилось, то буквально бежали домой, забывая о возрасте и усталости. 

Прошло недели две. Как-то Анне Семеновне надо было пойти к врачу, на обратном пути она зашла на минутку в магазин и, уже подходя к дому, почувствовала неладное. Как назло, долго не было лифта, потом он очень медленно поднимался, ключ никак не попадал в скважину. И тут она услышала музыку. Звучала любимая Наташей мелодия - полонез Огинского "Прощание с Родиной". Когда она, наконец, зашла в квартиру, первое, что бросилось ей в глаза: дочь, лежащая на диване, бледная, как полотно, рядом с ней на журнальном столике - пустой флакон от снотворных таблеток. Музыка звучала торжественно и грустно. Эти таблетки мать получила накануне, их было много, и, как чувствовала, спрятала их... Видимо, дочь либо следила за ней, либо нашла их случайно. Быстро набрав 911, она побежала на кухню, набрав воды, попыталась залить воду ей в рот. Затем позвонила домой мужу. Ах, какой он стал медлительный и соображает не сразу, верно, вздремнул после обеда и никак не мог понять, что случилось. В это время уже приехала "Скорая помощь". Анна Семеновна была еще в пальто. Она сказала мужу, что позвонит из больницы. Наташу уже вынесли, и, заперев квартиру, мать побежала следом. Отец появился в госпитале через 10-15 минут после ее звонка: глаза влажные, волосы встрепанные, лицо красное, тяжело дыша, вымолвил: "Бедняжка" и сел рядом с женой. (Неизвестно, к кому относилось слово - к жене или дочери, или к обеим сразу). А Анна Семеновна думала в это время, что мужчины сделаны из другого "теста" и мыслят иначе. Отцу казалось, что с Наташей просто надо быть строже, в этом все дело...И еще, думала она, эмиграция даже в такую прекрасную страну, как Америка, серьезная ломка, и не каждый может с ней справиться. В эту минуту вышел врач и сказал, что Наташа пришла в себя...