Время больших перемен

Story posted on March 13, 2009 at 4:00 AM

Бухин Евгений Семёнович (род. в Киеве). Окончил Киевский политехнический институт. Работал на различных предприятиях Украины, а затем США. С 1982 года живёт в районе Бостона.

Америка дала возможность автору работать инженером-конструктором в крупных американских компаниях, а после ухода на пенсию предоставила шанс стать писателем, которым автор старается воспользоваться.

Публикуется в журналах и газетах США, России и Украины.
 
Время больших перемен
 
Рассказ напечатан в газете «Форум», Нью-Йорк (№ 589, 9-15.03.2007) и признан лучшей литературной публикацией газеты за 2007 год.
Рассказ основан на подлинных фактах. 
 
Человек переступил через порог, и сразу же в сердце закрался страх: теперь каждый шаг будет удалять его от старой, размеренной жизни. На мгновение его ноги замерли в нерешительности, но он сделал над собой усилие и стал медленно спускаться по ступенькам грязноватой лестницы. Дом был старый, и человек вдруг явственно услыхал шарканье сотен подошв, которые за девяносто лет отполировали ступеньки. Многие из этих людей уже сошли с лица земли, другие - пока ещё живы, но исчезли в туманной неизвестности. Их жизнь, как и его, прошла в этом старом доме. Детьми, они стремглав летели с пятого этажа вниз, плотно прижавшись животом к скользким перилам, рискуя свалиться в пролёт между лестницами; став постарше - резво прыгали через две ступеньки; а постарев - тяжело поднимались, отдыхая на лестничных площадках, когда выходил из строя старенький лифт. И ступеньки казались им невероятно крутыми. Пройдёт какое-то время, и от него тоже останется здесь только тихое шарканье его подошв.

Со скрипом отворилась дверь парадного. Улица – знакомая и привычная. Птицы пролетели совсем близко, разговаривая на своём языке, и повеяло покоем и весной. Человек хотел продолжить свой путь, но был остановлен громким возгласом:

- Слыхал? Мишка в сионисты записался.

Человек повернул голову и увидел дворника Николая, рука которого указывала на удаляющуюся фигуру плотного молодого парня. Человек посмотрел на толстый палец Николая с обломанным ногтем, который был оторочен чёрной каёмкой, и ему показалось, что палец стал удлиняться, превратившись в подобие копья, которое вот-вот уткнётся в спину молодого человека. Однако случилось всё по-другому: рыжие волосы парня сверкнули на солнце и скрылись за углом.

– И этот... – подумал человек. – Что ему не хватает? Живёт безбедно, ни о чём не думая.
 
Это было прошлой осенью. Мишка стоял под навесом на автобусной остановке. Моросил мелкий дождик. Было темно и безлюдно. Мысли его крутились в только что оставленной тесной комнате. Совсем недавно она была заполнена оживлёнными людьми. – «Тост! – требовали они. – Хватит разговаривать. Тост!»
Постучав о запотевшее стекло холодной бутылки, чтобы привлечь к себе внимание собравшихся, хозяин приподнялся со стула:

- Разрешите сказать несколько слов. Дорогие гости, я не буду долго задерживать ваше внимание, но то что скажу – чрезвычайно важно для меня. Брак – это лотерея, в которую играют почти все. Так предопределено общим круговоротом жизни. Но лотерейные билеты бывают разного достоиства: кому-то выпадают мелкие выигрыши, кому-то пустой билет, а счастливых билетов не так уж много. Так вот, мне повезло – я вытянул выигрышный билет. Каждый из присутствующих согласится со мной – мне повезло, поэтому предлагаю выпить за мою супругу – виновницу сегодняшнего торжества. Пусть она будет красива и здорова долгие годы на радость всем нам и мне, в первую очередь.

Когда гости выпили кто вино, а кто водку, сидящий рядом с Мишкой гражданин, похожий на армянина, попросил внимания. Был этот человек ширококостен, широкоплеч, с большим круглым животом, который он, видимо, умел всю свою достаточно продолжительную жизнь наполнять разнообразной и вкусной едой.

– Мой дядя Ашот, - начал обращаясь к гостям гражданин, - всегда задавал вопрос: «Почему люди придумали обычай чокаться бокалами с вином?» Может кто-то из присутствующих знает ответ на вопрос дяди Ашота?

Поскольку наступило молчание, и никто не высказал желание даже попытаться объяснить этот распространённый обычай, то широкоплечий гражданин продолжил свою речь:

- Когда мы наполняем бокал вином, рассматривая его на свет, то наш глаз радуется ярким краскам играющего вина; когда мы подносим бокал к губам, то наш нос впитывает его аромат; когда же мы чуть-чуть пригубим вино, то ощущаем вкус винограда, из которого оно сделано; и только наши уши не участвуют в этом сладостном процессе. Вот люди и придумали обычай чокаться бокалами, чтобы уши услыхали как прекрасно налитое в бокалы вино. Я предлагаю сделать так, как рекомендовал дядя Ашот, и выпить за наших хлебосольных хозяев.

Мишка стоял под навесом, который защищал его от промозглого мелкого дождика, вспоминал и улыбался.
 
Человек перешёл через проезжую часть улицы, и дорога повела вдоль старинной стены с облупившейся местами побелкой, отливавшей голубизной. Видимо, в неё когда-то добавили синьку. За стеной стоял храм, сияя золотым куполом. Мысленно человек перенёсся через стену, и его воображение нарисовало внутренний двор перед собором. Когда-то здесь заблудшие души, очищаясь от суеты, просветлялись и осознавали, что дни нашей жизни как трава; а теперь храму присвоили номер, как будто он такой же, как серые дома вокруг, и шумные туристы торопливо пробегали через широкие главные ворота, направляясь в недавно построенный не очень чистый общественный туалет. Человек часто гулял вечерами во внутреннем дворе собора, когда там было тихо и малолюдно; и приземистое прямоугольное одноэтажное здание, которое сотни лет назад служило монахам трапезной, строго смотрело на него окнами-бойницами; и человеку иногда казалось, что ветер времени начинает менять направление и медленно уносит его далеко назад, когда люди были суровы и мужественны, и характер их не был разжижён благами цивилизации. 
 
Автобуса не было долго, и Мишке стало холодно. Делая энергичные движения сильными руками, он попытался согреться. Огромный влажный мир окутывал его, и он ощущал свою тоскливую затерянность в этом бесконечном пространстве. Вдруг послышались быстрые шаги. Перепрыгивая через лужи, нарядная молодая женщина спешила укрыться под спасительным навесом. Мишка ободрился: даже если бы сейчас начался всемирный потоп, очутиться в ковчеге с такой спутницей – не худший вариант; и вообще, будет потоп или не будет – вдвоём всегда веселее коротать томительное время ожидания.

Вдалеке показались два ярких жёлтых огня. Словно мощные свёрла, они вгрызались в плотную промозглую ткань, сотканную осенним дождём. Мишка возликовал: «Наконец-то! Красивая женщина всегда приносит удачу». Женщина улыбнулась, но ничего не сказала в ответ. Автобус остановился. Незнакомка поднялась по высоким ступенькам, а Мишка, любуясь стройными ногами, тоже полез в тёплый автобус.
 
Миновав ряд домов, человек подошёл к массивному сооружению. Здание было старое, повидавшее виды. Вечерами оно стояло большое и тёмное, словно уснувшее доисторическое животное, и только на первом этаже горел свет. Там находилась дежурная комната милиции. Туда дружинники и милиционеры заводили людей, нарушивших общественный порядок. Район был большой, так что стражам порядка скучать не приходилось. Когда человек приблизился к зданию, то увидел, что перед ним стоят разрозненные группы людей; и ясно было, что эти люди пришли сюда не за тем, чтобы в столь неудобном месте греться под лучами весеннего солнца: каждая группа негромко, но оживлённо обсуждала что-то важное. Однако, когда человек подошёл к одной из групп, то люди замолчали и стали подозрительно смотреть на него. Человек помнил, что прежде в этом здании сидели безобидные проектировщики. Они мирно курили на лестничных площадках, обсуждая спортивные новости. Как всё меняется в этой жизни. Теперь в комнатах на втором этаже сидели не очень вежливые чиновники, и белыми, отвыкшими от работы руками, жёстко держали судьбы людей, стоящих на улице. Эти чиновники решали можно ли дать разрешение толпящимся внизу покинуть Советский Союз и уехать навсегда в государство Израиль. Они сидели в мягких креслах и манипулировали весами, стоящими перед ними на заваленных папками больших столах; и не всегда маленькая гирька с надписью «Да» перевешивала массивную гирю с надписью «Нет».
 
Не глядя по сторонам, молодая женщина прошла в середину автобуса и уютно устроилась на свободном месте у окна. Конечно, Мишка сел рядом с ней. Раздался резкий щелчок – это открылся замок дамского ридикюля. Длинные белые пальцы, которые украшали ярко-красные продолговатые ногти, спрятались в темноте сумочки и стали копаться в ней. Иногда они появлялись, вытаскивая что-то из сумочки, и опять исчезали; и Мишке казалось, что это разноцветные рыбки выскакивают на поверхность и снова прячутся, словно уходят в глубину неосвещённого аквариума.
– Разрешите услужить вам, - сказал Мишка, приглаживая рыжие волосы. Она приветливо улыбнулась и согласилась. А почему бы нет? Он приятный парень. Мишка вытащил из кармана два талона.

- Счастливый билет, - сказал он, обращаясь к своей соседке.

Она недоумённо посмотрела на собеседника: «Откуда вы знаете?»

- Понимаете, - начал объяснять Мишка, - у мальчишек нашего двора было множество примет, счастливых и несчастливых. Так вот, если сумма первых трёх цифр равна сумме последующих, значит билет счастливый.

- Поздравляю, - сказала незнакомка, - хотя в это трудно поверить при такой мерзкой погоде.

- Вы напрасно иронизируете, - серьёзно сказал Мишка, - сегодня должно случиться что-то важное.

Он встал, подошёл к компостеру и дёрнул за ручку – компостер не работал. Мишка прошёл вперёд. Огромные ноги в стоптанных чёрных ботинках загораживали ему дорогу. – «Извините!» - сказал Мишка и переступил через ноги.
 
Улица закончилась, и перед человеком открылся вид выложенной булыжником площади. В центре её на постаменте возвышалась статуя всадника на вздыбленном коне; и казалось – ещё мгновение и наездник, обуздав бешеного коня, сорвётся с постамента и помчится куда-то вдаль, размахивая грозной булавой. Человек знал, что у всадника руки в крови по локоть, что его булава разбила не одну голову; но всё это было сотни лет назад, а с течением времени люди обычно прощают грехи героям и даже немного завидуют им.    

Человек обошёл торец прямоугольного здания, похожего на холм, острую вершину которого стесало неумолимое время. Это было здание милиции, которое вытянулось чуть ли не на километр и смотрело на прохожих зарешёченными окнами-бойницами. Человек перешёл на другую сторону улицы, потому что всегда, даже при случайной встрече с милиционерами, у него возникало чувство неуверенности и боязни.

Однажды в троллейбусе, возвращаясь домой после работы, он устроился на свободном месте у входа. На одной из остановок вошёл человек в милицейской форме и уселся неподалёку. Милиционер был ширококостен, хорошего роста, и видно было, что сытая городская жизнь начинает разжижать его большое тело, привыкшее к крестьянскому труду. Сидящий рядом с милиционером пожилой гражданин неожиданно поднялся, прошёл вперёд и остался стоять, поскольку все места были заняты; а милиционер начал ёрзать на мягком сидении, которое заскрипело, боясь не выдержать тяжести дородного тела. Спокойно милиционер не мог сидеть – ему нужно было выговориться, поделиться с кем-то своей обидой. Он стал говорить, что пожилой гражданин не захотел сидеть рядом с ним, потому что ненавидит его, и причиной служит милицейская форма. Такое положение беспокоило недавнего крестьянского парня, который не чувствовал за собой никакой вины. Человек попытался успокоить милиционера, что он фантазирует, что это совсем не так; но милиционер стоял на своём. Может быть, так оно и было.
 
Мишка перешагнул через огромные ноги в стоптанных ботинках, держа в руке два талона. Ноги принадлежали толстяку, полулежащему на сидении и удобно поместившего их в проходе. Мишка просунул талоны между челюстями компостера и нажал ручку. Неожиданно автобус притормозил перед неизвестным препятствием, и Мишка качнулся, стараясь удержать равновесие. Вот в этот момент что-то сильно ударило его по ноге, и он стремительно полетел на пол.

– А говорят, евреи не пьют, - послышалось над ним. Мишка поднял голову – длинноволосый худой парень кривил губы в ехидной улыбке. Мишка, рассерженный, вскочил, но длинноволосый вдруг прижался к нему, и что-то острое укололо мишкин живот. Мишка отпрянул. Огромная нога толстяка приподнялась и ударила его сзади по сгибу колена. Их было трое. Третий, квадратный и мускулистый, небрежно опирался на стеклянную перегородку кабины водителя. И показалось Мишке, что тела трёх парней вдруг стали увеличиваться, надвигаясь на него, а он, наоборот, уменьшаться в размере, и значит, через мгновение они раздавят его, поскольку проход между сидениями был узок и убежать не было никакой возможности.   

– Нет житья от них! – послышался скрипучий старушечьий голос. – Везде безобразничают. Ехали бы в свой Израиль.

– Правильно, бабуся, – сказал весёлый худой парень. – Я сейчас из этого тунеядца человека сделаю. Абраша! – обратился он к Мишке. – Давай поработай немного, - он выдержал паузу и продолжал: - Измерь спичкой длину ботинка моего кореша.

Толстяк, полулежащий на сидении, густо захохотал.
 
Человек поднялся по ступенькам и пошёл по узкой улочке, похожей на аллею в парке. Слева распласталась огромная площадь, которая, как он знал, именовалась правительственной, а справа вытянулась хрупкая ниточка одноэтажных домов старинной постройки. Когда аллея закончилась, человек остановился – перед ним двумя ярусами на склонах холма раскинулся зелёный парк. Он вдохнул свежий воздух, принесённый ветром с реки, и хотел было продолжить свой путь, когда кто-то окликнул его:

- Привет, приятель! Ты куда собрался? Может быть, за «бугор».

Перед ним стоял его бывший сослуживец Григорий Семёнович. От его слов человек внутренне болезненно съёжился и промямлил:

- Здравствуй.

– Какие мы все запуганные, - сказал Григорий Семёнович, заметив реакцию собеседника; и в голосе его прозвучали нотки печали и сожаления. Однако, почти сразу меланхолический тон голоса изменился, стал более энергичным, и он произнёс:

- Я проголодался, пошли перекусим чем Бог послал. Человек несколько мгновений колебался, но посчитав что неприлично сразу так уйти, согласился составить компанию. – «Только есть я не буду», - оговорился он.

Они подошли к сооружению летнего типа, которое в просторечьи называют «забегаловкой». На тонких высоких стойках был вознесён покатый, крытый шифером навес; и казалось - при первом же сильном порыве ветра подпорки подломятся и осколки шифера посыпятся на голову пьющих пиво посетителей. Но с реки дул только ласковый, пахнувший весенней свежестью ветерок.
 
Тоскливая безнадёжность волной залила мишкину душу. Он машинально поднял небрежно брошенный перед ним коробок спичек; и когда разогнулся, его взгляд вдруг зафиксировал, словно изображение, увеличенное проектором, сидящих поблизости средних лет женщину и рядом с ней плечистого мужчину. Они внимательно смотрели в окно, как будто силились в кромешной темноте за стеклом разглядеть что-то интересное.

– Меряй! - угрожающе произнёс квадратный. Толстая нога позади Мишки приподнялась, и огромный ботинок слегка толкнул его. Автобус продолжал своё безостановочное движение во влажном пространстве. Вдруг жёлтые фары высветили в темноте подгулявшую группу женщин и мужчин. Не обращая внимания на мелкий дождик, некоторые из них танцевали, другие пели, а несколько человек со смехом что-то кричали и, размахивая руками, загораживали дорогу. Автобус резко остановился, двери с грохотом растворились; и тогда Мишка, повинуясь инстинкту выживания, ударил длинноволосого большим кулаком. Длинноволосый, охнув, согнулся, ухватившись руками за живот; а Мишка мимо изумлённых людей рванулся в темноту и неизвестность.
 
Григорий Семёнович аппетитно ел шашлык, запивая пивом.

– Пиво тёплое, - сказал он, - но шашлык неплохой. Напрасно ты отказался от него.

Его собеседник что-то промямлил в ответ; обстановка вокруг явно была необычна для него - он никогда не заходил в подобные заведения. Слегка подвыпившие посетители галдели вокруг. Хотя в «забегаловке» продавали только пиво, но некоторые посетители принесли с собой водку и разливали её по кружкам под столом, мешая с пивом; однако администрация «забегаловки» смотрела на это нарушение сквозь пальцы. За соседним столиком стоял, наклонившись над кружкой пива, какой-то захмелевший мужичок, одеждой похожий на завернувшего сюда после получки рабочего человека. Пьянчужка, опершись локтями на пластмассовую поверхность столика, крепко обхватил руками одурманенную алкоголем голову, словно боялся потерять её; и вдруг человек поймал его абсолютно трезвый, острый взгляд. Словно луч пожектора, он блеснул, царапнув их лица, и опять погас. Григорий Семёнович поспешно допил пиво и сказал:

- Пошли отсюда, а то этот тип действует мне на нервы, - подсматривает за всеми и портит людям аппетит.

Григорий Семёнович стал спускаться по узкой, мощёной кирпичом дорожке. Идти рядом было невозможно, настолько она была узка, и человек немного отстал. Слева внизу вилась рельсовая лента фуникулёра, а справа возвышался склон, поросший молодой травой. На некоторых кирпичах дорожки чётко просматривался похожий на орнамент рисунок – это были надписи, сделанные заводским способом. Необычно выглядели буквы старой орфографии. Время не стёрло их и не вырвало из этой многострадальной земли.

– Результаты добросовестного труда долговечны, - глубокомысленно заметил Григорий Семёнович, а затем, обращаясь к своему товарищу, сказал:

- Пошли скорее. Уже довольно поздно.

Они ускорили шаги. За поворотом неожиданно возникла толпа людей. Здесь многие знали Григория Семёновича и здоровались с ним. Человеку вдруг представилось, что он на машине времени перенёсся на сто лет назад и очутился на подпольной маёвке, организованной социал-демократами; что сейчас начнут раздавать листовки, которые он совсем не собирался брать.

– Здесь располагается неофициальная очередь на подачу документов для выезда за рубеж в государство Израиль, - важно и чуть насмешливо провозгласил Григорий Семёнович. – Здесь жители Киева отмечаются в списке, как раньше они отмечались стоя в очереди за холодильниками или импортной мебелью.

Он вытащил из кармана какие-то листки бумаги, и тотчас же к нему стали подходить люди, негромко называя свой номер и фамилию. Человека оттеснили от Григория Семёновича, и он терпеливо стоял в стороне, наблюдая за происходящим.

Человек в молодости часто приходил сюда. Обычно это было самое глухое место парка, двумя ярусами раскинувшегося на склонах холма. Из ажурной беседки с зелёной крышей из кровельного железа, местами поржавевшей под напором времени, открывался прекрасный вид на нижний город и реку. В тёплые летние вечера в ней слышны были тихие голоса и иногда раздавался женский смех, потому что её уединённость была привлекательна для любовных парочек. Здесь же начиналась длинная деревянная лестница, которая, извиваясь по склону холма, была столь крута, что случайный прохожий, ступив на первую ступеньку, уже не мог остановиться, и ноги несли его всё вниз и вниз, пока он не добегал до речного вокзала и набережной.

Вдруг что-то изменилось вокруг. Человек ощутил страх. Ему захотелось немедленно уйти отсюда. В следующее мгновение он увидел, как какие-то спортивные молодые люди энергично пробиваются к Григорию Семёновичу. Ими руководил дородный мужчина в милицейской форме. Толпа быстро таяла. Человек побежал было за другими, но затем вернулся: ему стало неудобно оставить Григория Семёновича одного. Он видел, как Григорий Семёнович, не сопротивляясь, спокойно отдал смятые листки молодым людям; а они, забирая их, что-то угрожающее говорили ему. Но расстояние было значительным, и хотя отдельные слова долетали достаточно чётко, общий смысл сказанного понять было невозможно. А через некоторое время, выполнив свою задачу, спортивные молодые люди исчезли и вместе с ними дородный милиционер, как будто в фантастическом спектакле приводной механизм повернул сцену, и перед зрителями вновь открылась мирная и радостная картина весеннего дня.

Они возвращались по знакомой, мощёной кирпичом дорожке. Слева от них возвышался склон, поросший молодой травой, а справа - натянувшийся трос тащил наверх переполненные людьми вагончики фуникулёра.

– Ничего страшного не произошло, - сказал Григорий Семёнович. – У нас есть запасные списки, и, думаю, они это знают. - Он улыбнулся и продолжал: - Какому-то милицейскому чину нужно было показать своё усердие и доложить наверх, что мероприятие проведено.

Собеседник Григория Семёновича никак не реагировал на его слова, а только молча шагал рядом с ним. Они уже закончили своё восхождение и вышли на асфальтированную площадку перед зданием станции фуникулёра.

Сейчас на дворе уже 1978 год, - продолжал свои пояснения Григорий Семёнович, – времена другие, так что киевская милиция в общем выполняет Хельсинские соглашения, но понимает их несколько своеобразно... Ну, прощай. С твоего позволения я запишу тебя в список. Ведь ты ради этого приходил.

И тут человек ощутил, что сегодня он  какой-то другой – не такой как вчера; что в сознании его произошла перестройка и боязнь, которая всегда, словно привычная подруга, была где-то рядом, исчезла, испарилась из его сердца, и значит, теперь каждый шаг будет удалять его от старой, размеренной жизни.

Человек молча пожал Григорию Семёновичу руку и решительно зашагал прочь, уже сознавая, что этот день станет знаменательным для последующего хода его жизни, и что отныне время начнёт набирать обороты, как тяжело гружёный состав на уклонах.